Юлия Сафронова – Русское общество в зеркале революционного террора. 1879–1881 годы (страница 38)

Особенно возмущало революционные круги поведение газет после 1 марта. Реакция на высказывавшиеся в газетах чувства скорби по поводу гибели императора и возмущение действиями революционеров последовала незамедлительно. Перечислив предлагавшиеся газетами меры против революционеров (вплоть до анекдотичного проекта ношения верноподданнических крестов[877]), В.С. Лебедев писал: «…кажется, никогда еще рабьи инстинкты и холопское нахальство не выползали на свет божий в такой омерзительной наготе»[878].

Обращает на себя внимание и то, каким образом революционные круги использовали религиозную риторику в собственных целях. Реакцией на рассуждения о воле Провидения, всякий раз спасающего царя, выглядит заметка в журнале «Общее дело», относящаяся еще к 1879 году. Корреспондент предсказывал в ней возможные последствия взрыва: «Преосвященный Макарий произнесет ряд таких проповедей, в которых как дважды два четыре докажет, что у нас теперь 4-ипостасная Троица: Бог, Сын, Св. Дух и Александр Николаевич», «Москва на месте “проклятого Сухоруковского домишки” воздвигнет уже не часовню, как около Летнего сада, а целый храм, на котором только, пожалуй, к надписи “Не прикасайся к Помазаннику Моему” прибавит слова “ни к свите его, ни к багажу его”[879]. В другой статье корреспондент сам брался истолковать волю Небес: Провидение, хотя и спасает царя, всякий раз допускает покушения, потому что надеется образумить его. Автор спрашивал, чего же хочет Провидение, и в качестве ответа приводил прокламацию «Народной воли», в которой излагались требования партии. В заключение он задавал вопрос:

«Уж не Провидение ли устроило и саму мину?»[880] Сравнение Александра II с Христом вызывало возмущение революционеров, называвших его своим «братом». П.Ф. Алисов писал по этому поводу: «Попы […] дошли до кощунства: Александр II сравнивался с Иисусом […]. Я напомню пастырям, что они сравнивают два существа несколько разных обстановок и происхождений»[881].

Нелегальная литература в целом и издания «Народной воли» в частности были важной частью формировавшегося информационного поля вокруг проблемы терроризма. Именно в ней наиболее четко был поставлен вопрос о сущности террора как метода революционной борьбы. Прежде чем объяснять свои действия представителям «легальной России», народовольцам необходимо было разработать непротиворечивую концепцию терроризма, положив ее в основу программных документов партии. В течение 1879–1881 годов понимание террора эволюционировало от акта мести к способу политической борьбы и пропаганды. Особенно важным было для народовольцев убедить читателей в том, что «красный террор» партии — мера вынужденная и «нравственно тяжелая». Именно этой задаче подчинено использование метафор войны и правосудия при объяснении сущности терроризма. Остальной революционный мир в той или иной степени поддерживал предложенное партией объяснение покушений как ответа на «белый террор». Оценки избранного «Народной волей» метода борьбы разнились от всецелой поддержки до острой критики (М.П. Драгоманов, Г.В. Плеханов).

Создавая негативный образ императора Александра И, народовольцы стремились демонизировать правителя, доказывая, что вынесенный ему «смертный приговор» справедлив. Особо следует отметить, что партийные журналисты в целом повторяли уже существующие отрицательные характеристики монарха, бытовавшие в нелегальной литературе. В изображении революционера (подчеркну еще раз, не террориста) народовольцы также не были оригинальными. Опираясь на сложившиеся-ранее стереотипы, они создавали образ «мучеников» за народное дело. Наконец, не было оставлено в стороне и русское общество. Изображение его на страницах нелегальной литературы крайне противоречиво, что, в свою очередь, отражает противоречивость и колебания самого общества в вопросе о революционном терроре.

Нелегальная литература постоянно вступала в диалог с легальными изданиями. Целью этого диалога было не столько что-то доказать самим журналистам, сколько опровергнуть их точку зрения перед читателями, которые, быть может, никогда и в руках не держали всех газет, перечислявшихся корреспондентами «Народной воли» или «Общего дела».

Реконструируя информационное поле, исследователь поневоле вынужден задавать вопросы о целях, желаниях, действиях сил, создающих информационные потоки и пытающихся влиять на поле в целом. Стремление как можно тщательнее рассмотреть сложный и противоречивый процесс складывания информационного поля проблемы терроризма увело нас довольно далеко от первоначальной цели. Политика правительства в области информирования населения или теоретические изыскания народовольцев о терроризме мало говорят о русском обществе. Гораздо больше можно сказать о нем, изучив легальную печать и тем более неконтролируемый процесс распространения слухов. Тем не менее информационное поле нужно исследовать только во всей его полноте. Журналисты цитировали официальные сообщения правительства, говорили языком проповедей, намекали на подпольные сочинения, не стеснялись передавать слухи. Проповедники, действуя в интересах власти, могли обращаться к газетным статьям, толкуя пастве о неурядицах в стране. Революционеры вынуждены были отвечать и первым и вторым. Впрочем, их положение было сравнительно выгодным: их оппоненты не могли реагировать на статьи подпольных обвинителей. Участвовало в этом процессе и правительство, безуспешно пытавшееся обеспечить себе полный контроль над распространением информации о покушениях на монарха и ее интерпретацией. «Встреча» всех сторон происходила в зале суда. Правительство в лице судей и прокурора стремилось доказать «преступность» террористов и заставить зрителей негодовать. Народовольцы в ответ убеждали судей и общество, что их действия вынужденны, а цели благородны. Наконец присяжные поверенные, вмешиваясь в этот спор, поднимали вопросы о правительственной политике, системе образования, ответственности родителей за детей-террористов. Внутри этого непрерывного диалога, цитирования и самоцитирования и находилось русское общество, поставленное перед необходимостью осмыслить проблему терроризма и ответить на нее какими-то действиями.

Все рассмотренные информационные потоки, несмотря на их явное различие, объединяет выбор тем, через описание которых раскрывалась проблема терроризма. Это вопрос о том, кто такой террорист, почему он пришел в революционное движение, с какой целью осуществляет покушения на императора, какая организация стоит за его действиями. Второй вопрос — это вопрос о «мишени» террористов: каким образом следует воспринимать монарха, на которого производятся покушения. Наконец, третий вопрос — о роли общества в происходящем. Является ли оно участником или пассивным наблюдателем, несет ли ответственность за эскалацию революционного насилия, имеет ли возможность повлиять на происходящее.

Публицисты «Народной воли» не отделяли революционера-террориста от революционера вообще. В соответствии со складывавшейся революционной мифологией они создавали образ «мученика», жертвующего жизнью ради народного блага. Параллельно с этим образом в информационном поле существовало множество других объяснений, кто такой террорист: преступник, фанатик, слуга дьявола, внешний враг, социалист и нигилист. Особенно обращает на себя внимание образ террориста как «заблудшего юноши», «дитяти русского общества». Именно этот образ содержал максимальный потенциал оправдания террориста как жертвы условий, в которых он вырос, перекладывая ответственность за терроризм на правительство или родителей. Эти определения выросли из горячих дискуссий о системе образования и о состоянии семьи и общественной нравственности, которые велись в это время в обществе.

Создание образа Александра II как «мишени» террористов находилось в центре внимания правительства и в особенности Русской православной церкви. Образ «мученика», «искупительной жертвы» за грехи русского народа, начавший складываться еще во время первых народовольческих покушений, был как нельзя более удачен. Проповедникам удалось предложить такую интерпретацию 1 марта 1881 года, которая превращала его в событие, прославляющее самого монарха. Религиозная интерпретация смысла цареубийства без изменений заимствовалась всеми представителями легальной печати. Сложно сказать, разделяли ли журналисты подобные убеждения, выбирали ли их только из опасений цензурных репрессий или из-за неумения говорить о монархе иначе. Альтернативная точка зрения на Александра II предлагалась лишь в нелегальных изданиях. Народовольцам необходимо было создать демонизированный образ своей жертвы, чтобы доказать, что «смертный приговор», вынесенный ими, полностью заслужен. Образ тирана и выжившего из ума старого сластолюбца был изобретен не ими. Он был продолжением сложившейся за четверть века традиции, поддерживавшейся всей нелегальной литературой. Важно подчеркнуть, что революционеры активно использовали слухи о личной жизни императора, ходившие в обществе: роман с Е.М. Долгоруковой ставился Александру II в вину наряду с шестнадцатью виселицами и «миллионами страдальцев».

Вопрос о роли общества в происходящем, в свою очередь, распадался на два: о степени ответственности общества за действия террористов и о том, что оно может предпринять для прекращения покушений. В правительственных обращениях первый вопрос не ставился. Власть призывала общество поддержать ее в борьбе с террором. Призывы эти тем не менее носили скорее декларативный характер. Александр II в обращениях и Александр III в манифестах видели помощь общества как соединение подданных у трона в молитве за благополучие державы, а не как его участие в политическом процессе. Равным образом Русская православная церковь, интерпретируя покушения как гнев Провидения, вызванный многочисленными «грехами» общества, предлагала в качестве решения проблемы покаяние и возвращение к вере в Бога, к верности престолу.