Юлия Сафронова – Русское общество в зеркале революционного террора. 1879–1881 годы (страница 40)

Наиболее формальным способом коммуникации власти и общества были верноподданнические адреса и телеграммы, которые отправлялись императору после каждого террористического акта различными учреждениями, корпорациями, собраниями и иногда частными лицами. Поскольку обращение ко всему обширному комплексу адресов не имеет смысла в силу их шаблонности и отчасти ритуального характера, остановлюсь на адресах служащих Министерства народного просвещения, чтобы показать особенности этого канала коммуникации.

Через министра народного просвещения верноподданнические адреса по случаю спасения Александра II от покушений 19 ноября 1879 года и 5 февраля 1880 года, а также соболезнования Александру III по поводу кончины его отца отправляли служащие и учащиеся различных учебных заведений, от начальных училищ до университетов. От покушения к покушению количество изъявлений верноподданнических чувств возрастало. Параллельно шло упорядочивание процесса их отправления, связанное с тем, что они постепенно теряли экстраординарный характер, превращаясь едва ли не в рутину. После 19 ноября 1879 года большинство адресов и телеграмм, независимо от статуса их отправителя, направлялись министру[884]. После 5 февраля 1880 года ситуация резко меняется: местные учебные заведения стали посылать адреса попечителям своих учебных округов. Последние становились своеобразным «фильтром»: адреса, каллиграфически написанные и украшенные виньетками, порой даже «обложенные в темно-синий с золотом бархатный переплет»[885], отправлялись министру, в то время как телеграммы, журналы заседаний и решения о пожертвованиях оставались у попечителя, который сообщал в вышестоящие инстанции лишь о сути посланий[886].

Вторым «фильтром» на пути к высочайшему адресату был сам министр, принимавший решение, какие из адресов представить в подлиннике, а о каких сообщить в докладе. Высокой чести скорее могли удостоиться адреса от учащихся. Так, на адресе воспитанников Московского Императорского лицея в память Цесаревича Николая Александр II милостиво написал: «Благодарить, и надеюсь, что эти благородные чувства сохранятся и впредь»[887]. Впрочем, это учебное заведение, известное также как «катковский лицей», находилось на особом положении. После покушения в Зимнем дворце Д.А. Толстой посчитал необходимым представить в подлиннике и малограмотный адрес, составленный учениками-крестьянами Городецкого начального училища, находившегося в Балахнинском уезде Нижегородской губернии[888]. Все-таки большинство адресов, как бы красиво они ни были оформлены, оставались в канцелярии министра. Император получал лишь списки учреждений, заявивших о верноподданнических чувствах. В ответ на адрес неизменно следовала высочайшая благодарность, о которой монарх уполномочивал министра сообщить отправителям.

Даже наличие посредников не гарантировало, что на стол императору ляжет полностью «благонадежный» адрес. К юбилею царствования Славянское благотворительное общество единогласно приняло редакцию адреса, составленного Ф.М. Достоевским. Министр внутренних дел приказал исключить из текста фразы о славянском единении и о предчувствии «будущего великого разрушения», однако в адресе остались слова о террористах как о «юных русских силах, увы, столь искренно заблудившихся», равно как и осуждение воспитавших их отцов. Высочайшее неудовольствие вызвала оставленная, вероятнее всего, Л.С. Маковым фраза: «Мы верим в свободу истинную и полную, живую, а не формальную и договорную, свободу детей в семье отца любящего и любви детей верящего, — свободу, без которой истинно русский человек не может себя и вообразить». А.Г. Достоевская сделала примечание на беловой рукописи адреса: государь заявил доложившему адрес министру, что он «никогда не подозревал Славянское Благотворительное Общество в солидарности с нигилистами»[889].

Хотя изъявление верноподданнических чувств было формально добровольным решением подданных, на деле отсутствие реакции на покушения было чревато для отмалчивающихся неприятными последствиями. Недаром попечитель Одесского учебного округа в марте 1881 года писал о своем «немалом затруднении»: к концу месяца только одно учебное заведение округа выразило свои чувства по поводу события 1 марта. Пытаясь как-нибудь объяснить ситуацию, он указывал в качестве причины «нравственное потрясение несчастным событием» учителей и учеников прочих учебных заведений[890]. Отсутствие адреса могло быть расценено как политическая демонстрация, а иногда и было таковой. Собравшееся после 1 марта 1881 года на чрезвычайное заседание Самарское губернское земство почти полным составом, кроме трех человек, отклонило предложение об отправке адреса, мотивируя это тем, что в течение последнего времени земством было послано пять адресов, которые ни к чему не привели, и потому, как выразился гласный Наумов: «К чему пустая формальность?.. Лучше молчать»[891].

Смысл верноподданнических адресов заключался в самом акте коммуникации подданных и монарха, а не в содержании послания, с небольшими вариациями сообщавшего о неизменной преданности престолу и негодовании на злоумышленников, покушающихся на Священную Особу Государя Императора. Порой предпринимались попытки нарушить правила игры и превратить адрес из ритуального послания в более или менее откровенное заявление о необходимости реформ. В 1878 году, после того как Харьковское земство приняло адрес, требовавший введения конституции, местным властям циркулярно было предписано не допускать обсуждений, подобных харьковским. Запрет был нарушен только в марте 1881 года: адреса Новгородского, Казанского, Тверского и Черниговского губернских и Весьегонского, Солигаличского, Череповецкого уездных земских собраний по поводу цареубийства 1 марта содержали высказывания о необходимости политических реформ[892]. Политические заявления присутствовали и в составленных в марте 1881 года адресах Саратовского и Самарского губернских дворянских собраний[893]. За слова «единственный исход из переживаемого тяжелого положения есть созыв избранных народом представителей для установления мер к водворению желаемого порядка и спокойствия» допустивший их самарский губернский предводитель дворянства С.П. Юрасов был наказан уже летом 1881 года, когда Александр III не утвердил его в должности[894].

В марте 1881 года растерявшаяся власть принимала адреса, содержавшие политические заявления. Когда после манифеста 29 апреля 1881 года Черниговское губернское дворянское собрание приняло решение поднести императору адрес, в котором монарху советовалось «войти в непосредственное общение с землею через излюбленных людей»[895], министр внутренних дел Н.П. Игнатьев сообщил встревоженному подобным заявлением харьковскому генерал-губернатору, что «Государь подобных адресов не допускает и депутатов не примет»[896]. В конце концов черниговскому дворянству разрешили поднести адрес при условии, что слова об «излюбленных людях» будут из него исключены[897]. Нарушенная в марте ритуальная коммуникация подданных и монарха возобновлялась.

Жанр верноподданнического адреса, несмотря на его распространенность, нес в себе определенную угрозу: именно его ритуальность обесценивала содержащееся в нем послание, в котором правительство хотело видеть общественное мнение. Невозможность написать о том, что действительно волновало общество, с одной стороны, и боязнь высочайшего неудовольствия из-за отсутствия адреса, с другой, приводили к жесткой критике как самой практики, так и людей, которые ее поддерживали. Известный юрист и общественный деятель Б.Н. Чичерин в личном письме пытался убедить К.П. Победоносцева в неискренности всех подобных заявлений: «…официальные адреса можно посылать по всякому случаю, даже по поводу отмены соляного налога, над чем смеются сами те, которые его посылают»[898]. Харьковский нотариус Су-щев в феврале 1880 года утверждал, что в борьбе с террористами адреса столь же бесполезны, как молитвы и тосты за здоровье государя[899].

Совершенно противоположным верноподданническому адресу явлением было поднесение монарху стихотворений, музыкальных произведений и священных предметов. Если адреса были, как правило, заявлениями коллективными, то эти послания были сугубо индивидуальным делом отправителей. В отличие от адресов, в получении которых власть нуждалась, эти проявления монархических чувств терпели скорее по традиции. Когда министр народного просвещения А.П. Николаи получил посвященное Александру III стихотворение от отставного унтер-офицера Ивана Карелина, он раздраженно написал на нем: «Не понимаю, почему сей воин-пиит избрал меня посредником своего влечения на Парнас!»[900] Чиновники канцелярии Министерства императорского двора, получавшие вместе со статс-секретарем большую часть такого рода заявлений, старались выяснить, нет ли у адресанта явных или скрытых корыстных мотивов, не получал ли он ранее сумм из кабинетных денег императора.

С ноября 1879 года по июль 1881 года Министерством императорского двора было получено сорок три верноподданнических заявления, вызванных, по указанию их авторов, террористическими актами.

Рисунок 1 показывает, насколько такого рода заявления были привязаны к конкретному событию: если произошедшее в конце ноября 1879 года покушение вызвало письмо, датированное декабрем, то все послания, связанные со взрывом в Зимнем дворце, относятся к февралю 1880 года. Только цареубийство 1 марта упоминалось в верноподданнических прошениях месяцы спустя. В тридцати двух случаях императоры получили стихотворные произведения (в том числе три молитвы и одну эпитафию), в которых описывались покушения и вызванные ими чувства. Кроме того, подданные посылали иконы, крестики, воззвания к нигилистам с требованием прекратить террор. Среди подношений были также историко-драматическое произведение «Город Брундус», сочинитель которого «поражал сарказмом нигилистов»[901], и вышитые домашние тапки.