Юлия Резник – Вне подозрений (страница 23)

И что тут скажешь? Объективно, он все правильно разложил. Только…

— А Максалина как же? Организуешь для нее второй дом? У мусульман, вроде бы, разрешено многоженство… Или просто будешь бегать от меня к ней?

— Да нет у меня ничего с Максалиной! Я ее даже не знаю. Это мама решила нас познакомить, когда мы с тобой… — Максут приглаживает бороду. — Когда случилось то, что случилось. Мне сильно фигово было. Вот мама и решила, что это поможет мне переключиться. Я так не думал. И не думаю. Не возражал, чтобы ей было чем занять голову. Лучше пусть она мою личную жизнь устраивает, чем плачет над судьбой мудака-Абаса…

Ах вот как? Ну… В его словах есть резон.

— Она не знала, да? Что он…

— Нет, Зуля. Конечно, нет.

— А ты?

— Для протокола интересуешься или так? — хмыкает Максут. Я деревенею. Нет. Ничего у нас не получится. Мои подозрения всегда будут стоять между нами. Он никогда не забудет. И это понятно.

— Меня отстранили от дела. Слушай, Максут, — нервничаю. — Ты езжай домой. Обдумай все как следует. Я, конечно, была неправа. Мне жаль, что так получилось, но жить, посыпая голову пеплом, я не хочу. И не буду.

Максут кивает. Закрывает глаза. Щелкает пальцами и заявляет:

— Готово. Я все обдумал.

После чего стремительно пересекает комнату, ложится рядом со мной и, разведя полы халата, прикладывает ухо к животу. И что-то во мне от этого действа с хрустом ломается. Так сходят с вершин ледники. Так рушатся стены, которые годами казались несокрушимыми. Так исчезают мои решимость, гордость, самостоятельность — всё-всё, за что я держалась. Во мне столько нежности, отчаяния, любви, что я не могу с этим всем бороться. Я готова его принять. Даже если он сейчас со мной просто из жалости. Или из чувства долга. Я вообще не хочу думать, почему он здесь! Главное, что вот он.

Рука поднимается над его головой. Я зарываюсь дрожащими пальцами в его короткие волосы. В ушах пульсирует… Это самый душераздирающий момент в моей жизни.

С ума сойти. Ерзаю. Максут невольно цепляется взглядом за оголившуюся грудь. Она тоже немного изменилась.

— А какой срок? — он отводит глаза. А я не пойму, почему отводит. Ему неприятно смотреть? Или напротив?

Ни уточнить, ни ответить не успеваю. Потому что у него звонит телефон. Максут дергается, достает айфон из кармана и хмурится, взглянув на экран.

— Это мама. Я обязан ответить.

И прежде, чем я успеваю пробормотать «да, конечно», отвечает на своем языке, ясно давая понять, что не хочет, чтобы я узнала, о чем они говорят.

Обидно? Да, наверное. Я погружаюсь в свои эмоции и далеко не сразу обращаю внимание на то, что Максут, общаясь с матерью, выглядит довольно возбужденно. А еще, кажется, он зол. И озабочен. И взвинчен.

— Что случилось? — интересуюсь, когда он возвращает в карман телефон.

— Я отъеду. Абаса арестовали, — бросает Максут, на ходу поправляя одежду и косясь на меня из-под насупленных бровей.

— Не смотри на меня так, пожалуйста. Сказала же — меня отстранили, — в отчаянии лепечу я. — Я понятия не имею, что происходит. Передо мной никто не отчитывается.

— Да понял я, Зуль. Все окей. Но мама… Ей сложно это все пережить. Я с ней побуду, пока ситуация не утрясется.

— Оно не утрясется. Он сядет… — шепчу я.

Максут, дошедший уже до двери, останавливается. Оборачивается и хмыкает:

— Ты же говорила, что ничего не знаешь.

— Теперь не знаю, да… Но материалы на твоего брата собирала я. И там хватит доказательств, чтобы надолго его упечь.

Подвиснув на пару секунд, Максут кивает и выходит из комнаты, оставляя меня гадать, что теперь будет.

Глава 24

Я могла отмолчаться. У меня была возможность съехать на то, что я ничего не знаю. Но это было бы абсолютно нечестно. А какой бы жалкой я не была, все же понимала, что начинать отношения со лжи — так себе затея. Но как я себя ругала, когда Максут уехал… Как я боялась, что навсегда!

Так себя накрутила, что до утра так и не сомкнула глаз. А сколько раз я себя била по рукам, чтобы не позвонить Маркову в попытке хоть что-то выведать? Да я всю ночь только этим и занималась!

Ближе к восьми встаю. Одеваюсь в домашнее и плетусь вниз, чтобы покормить и выгулять Бэт. Та встречает меня с таким восторгом, будто я вернулась из кругосветки, а не спустилась со второго этажа. Прыгает, вертится, бьет хвостом, задевая косяки.

— Да-да, и тебе доброе утро, — бормочу, насыпая корм.

Голос хриплый после бессонной ночи. Голова тяжелая. Тошнота пока держится где-то на подступах, как особо настырный опер у двери подозреваемого: вроде еще не вошел, но всем понятно, что это лишь вопрос времени.

Пока Бэт жадно хрустит, я ставлю чайник, достаю чашку и зависаю с ней посреди кухни. Ловлю себя на том, что чувствую себя ужасно одинокой в этом большом и притихшем доме.

Выгуливаю Бэт дольше обычного. На улице влажно, серо, пахнет дождем. Собака скачет по траве, носится за палкой, а я медленно хожу вдоль забора, стараясь себя не накручивать. Естественно, ничего у меня не выходит. Были бы дома мальчишки, я бы хоть на них отвлеклась, а так…

Возвращаюсь в дом, вытираю Бэт лапы и набираю Глеба. Говорю сыну, что жду их с братом дома. Закончились их каникулы.

— Да мы и без твоих приглашений уже едем.

Удивленно вскидываю брови:

— Куда едете?

— Домой. Будем минут через двадцать.

Вот так. Я готова поклясться, что это Сашка им что-то наплел. Неспроста они в восемь утра сорвались! Обычно их в выходной к полудню не поднимешь. Сидят за компом всю ночь, а потом дрыхнут.

Что ж… Сашка в своем репертуаре. Ему невмоготу страдать в одиночку, решил и детей втянуть.

— Великолепно, — сообщаю Бэт. — Просто отец года.

Пес машет хвостом. Не спорит.

«Ну и ладно, — утешаю себя. — Все равно они рано или поздно узнали бы».

И действительно, не проходит и получаса, как во дворе хлопает калитка.

— Мам? — орет Мирон. — Мы дома.

— Привет, — будто ничего не случилось, по очереди обнимаю своих мальчиков. Оба безропотно сжимают меня в ответных объятьях и смотрят, смотрят… Так, будто я не мать, а задачка по физике. Фыркаю.

— Судя по вашим физиономиям, вы уже в курсе?

— И в курсе, и в шоке. Вы че творите на старости лет? Один загулял, другая рожать надумала…

— Да уж, распоясались, — закатываю глаза.

— Тебе смешно?! — возмущается Глеб.

— Ну, а что мне — плакать?

— Не знаю! — злится Мирон. — Лично я едва держусь. На кой тебе это надо?! Все ж нормально было!

— Ты батьку хотела что-то доказать? Это такие бабские приколы?

— А ну угомонись! — рявкаю. — Ты с матерью разговариваешь, если вдруг забыл.

— Ага. Многодетной! — бурчит.

А я невольно зависаю, потому что до этого момента о таком не думала. Тут же… Мне, кажется, даже какие-то льготы положены. Надо бы разузнать. Когда разберусь с более важными вещами.

— Слушайте, я понимаю, что все это крайне неожиданно, но это моя жизнь. И только мне решать, как ей распоряжаться. Вы еще год-два, и выпорхнете из гнезда. А мне что здесь в четырех стенах делать? Если только на луну выть…

— Ну, теперь-то ты не одна, да, мам? — обижается Глеб, понятно на кого намекая. — Или тебя кинули?

— Никто меня не бросал! Я что, вещь какая-то?!

— То есть у нас теперь отчим будет? Зашибись.

— А что, было бы лучше, если бы меня кинули, как ты выражаешься? — памятуя о том, что лучшая защита — это нападение, сощуриваюсь я. Мироша подвисает.

— Не, ну я не это имел в виду.