Юлия Резник – Вне подозрений (страница 25)

Я и так-то не лучший вариант. Учитывая же ту сцену на дне рождения…

— Для мамы главное, чтобы я был счастлив.

Максут выжидающе на меня смотрит. Я киваю. Укладываюсь ему на грудь, хотя никто мне этого не предлагал. И начинаю медленно, будто невзначай, его поглаживать. Максут начинает ерзать.

— Зуль…

— М-м-м?

— Постой. Слушай, у меня же долго никого не было…

Правда? Наверное. Максут не из тех, кто мне назло пустился бы во все тяжкие, но…

— У меня тоже.

Я поднимаюсь и, закусив губу, оседлываю его бедра.

— А нам можно? В смысле… Мы не повредим малому и все такое…

— Не думаю. Он очень хорошо защищен у мамы в животике.

Беру Максута за руку и осторожно кладу на низ живота, легонько покачиваясь на его бедрах. В его глазах вспыхивают искры. Максут послушно ласкает кончиками пальцев кожу. Скользит все ниже, ниже и ниже, туда, где, пыша жаром и истекая соком, я готовлюсь его принять…

Глава 26

Нанизываюсь на него и изо всех сил сжимаю мышцы. Максут оскаливается. Обхватывает руками ягодицы, подкидывая меня сильнее и выше. Ночнушка отброшена в сторону. Груди с потемневшими вершинками подпрыгивают в такт, комнату наполняют звуки шлепков, сорванного дыхания и тихих стонов. Максут перемещает руки, сминая по очереди соски и клитор. Настойчиво и чутко ласкает набухший комочек нервов… И я кричу, конвульсивно стискивая его в такт накатившему оргазму.

Мне так его не хватало! Его… и нашего секса. Оказывается, я весьма до него охоча. Никогда этого про себя не знала. Максут пробудил мою чувственность.

Падаю на него, утыкаюсь покрытым испариной лбом в его скулу. С жадностью выжимая из него сок. Лежу так какое-то время растаявшей на солнце медузой. А он перебирает пальцами мои отросшие волосы…

— Эй! Ты куда? — возмущается, когда я кое-как отстраняюсь.

— В душ, Максут. Мы же с головы до ног перепачкались.

— А смысл? Все равно я тебя запачкаю еще больше — дай только отдышаться. — Обхватив мой затылок ладонью, Максут останавливает мой порыв. Кто я такая, чтобы с ним спорить? Тем более что мне и самой не очень хотелось от него отрываться. Я решила вообще брать от жизни максимум, пока это возможно. А там будь что будет. Я все равно не изменю будущего. Зато запросто испорчу сомнением настоящий момент. Один из самых счастливых моментов в моей жизни.

— Я скучала, — шепчу, водя пальчиками по выступающим мышцам у него на ребрах.

— Я тоже. Безумно.

— А злился?

— Не меньше, чем скучал, — усмехается Максут.

— Прости, что все так получилось. В свою защиту скажу, что я преследовала вполне благородные цели. Я бы рассказала тебе, что делали с этими девочками… И возможно, ты бы меня лучше понял. Но я не могу. Чертова тайна следствия.

— Зуль, да я и так все понимаю. Я же не дурак. А злюсь… Потому что тем твоим словам поверил.

Объясняю ему еще раз, зачем тогда так сказала. Максут кивает, и постепенно у нас завязывается более спокойный диалог. Максут делится тем, как они с Абасом росли. Их отец погиб, когда они были маленькими. И его роль в семье пришлось взять на себя Максуту. Вот, собственно, почему он себя винит, что не справился с воспитанием Абаса. Я тоже рассказываю то, что могу озвучить. О том, как нам стало известно о преступлениях его брата, о схемах, о сильных мира сего, которые их наладили. И о том, как им все сходит с рук. Этот разговор по душам — то, чего нам с Максутом так не хватало. Я, наконец, расслабляюсь и говорю, говорю, говорю… Через пару часов разговор доходит до каких-то воспоминаний из детства. Моей жизни до него. Стройки… Потому что мне важно донести до Максута, почему я хочу жить здесь — на даче, принадлежащей нескольким поколением моей семьи. Хочется, чтобы он понял, сколько сил и средств я вложила в реставрацию этого дома. Столько, что я вне его стен просто не представляю себя… И плевать, сколько с этим домом связано воспоминаний о жизни с Сашкой. Они были до него, и будут после. В конце концов, мы создадим новые! Вместе.

Так ему и говорю. Он улыбается, проводит большим пальцем по моей скуле, влажно и глубоко целует. А потом мы опять занимаемся любовью. Тягуче и сладко. После чего нас вырубает в один момент.

Просыпаюсь ближе к обеду. Максут и мальчишки уже встали. Их голоса доносятся из кухни. Осторожно поднимаюсь. Особо не штормит. Пожав плечами, плетусь в ванную, напевая что-то под нос. Меня переполняет счастье. И какой-то прямо священный ужас. Неужели… мы действительно помирились? Теперь все будет хорошо, да? Непременно будет.

Из зеркала над раковиной на меня смотрит счастливая улыбающаяся женщина с горящим взглядом. Это я? Себя узнаю не сразу. За последнее время я привыкла видеть совсем другое лицо — уставшее, вечно настороженное. А сейчас… Сейчас у меня глаза блестят так, будто мне снова двадцать, и впереди целая жизнь — огромная и прекрасная. Это настолько непривычно, что я невольно касаюсь пальцами щеки, словно проверяя — не мерещится ли.

Умываюсь, скидываю халат, когда взгляд случайно цепляется за бурые разводы на бедрах. Как ни странно, до меня не сразу доходит, что это может быть, хотя, казалось бы, какие тут варианты?

Мир будто накреняется. Я принимаюсь оттирать кровь пальцами, будто если сотру пятна, реальность как-то изменится. Но ведь черта с два! Меня окатывает ледяным ужасом. Колени слабеют.

— Максут!.. — сиплю я. Голос истерично срывается. Он меня слышал? Он придет?!

— Что случилось?

Я смотрю на него и не могу нормально вдохнуть.

— Там… кровь…

Господи. Только не это. Пожалуйста. Я в такой панике, что даже не понимаю, что чувствую. Болит ли у меня что-то? Не знаю!

— Так. Спокойно. Много? — собранные успокаивающие интонации Максута немного приглаживают ощетинившиеся нервы.

Я мотаю головой.

— Да. Нет. Как понять? Немного, наверное. Но относительно чего мы измеряем? Господи, Максут…

Меня начинает трясти. Максут обхватывает меня за плечи, заставляя поднять глаза.

— Все будет хорошо, поняла? Сейчас оденемся и поедем к врачу.

Он помогает мне быстро обмыться и собраться. Сам натягивает на меня толстовку, находит носки, собирает документы.

И сам же объясняет сбитым с толку мальчишкам, что нам нужно отъехать в больницу. Хорошо. Если бы это попыталась сделать я, наверняка бы только еще больше их напугала.

Грузимся в его машину. Тоже плюс — сама я сейчас вести не смогла бы.

— Дыши. Все хорошо. Слышишь меня? Все будет нормально.

И я верю. Кому, как не ему, да? Хотя внутри уже воет что-то животное, древнее.

Страшное.

Дальше все превращается в белый шум. Дорога. Знакомая больница. Осмотр. Чьи-то голоса. Холодный гель на животе. Я лежу, вцепившись пальцами в край кушетки, до рези в глазах вглядываясь в сосредоточенное лицо врача.

— Ну? — не выдерживаю.

Докторица выдыхает.

— Пока ничего критичного не вижу. Сердцебиение хорошее. Отслойки нет. Матка немного в тонусе. Полежим еще. Под наблюдением.

Полежим, конечно. Максута ко мне пускают, но ненадолго. Мы с ним даже не расписаны, и, оказывается, это проблема. Лежим минут десять в обнимку. Он обещает быть рядом на случай чего. Я киваю, благодарная уже за то, что мне не приходится проходить через это все в одиночку. Но ближе к вечеру оказывается, что это его «буду рядом» следовало понимать буквально.

В первый день Максут выходит вместе с врачами и медсестрами на больничный субботник. Таскает мешки с землей, помогает красить лавки, чинит покосившийся заборчик возле клумб.

Во второй привозит какие-то кусты. В третий — цветы.

— Это чей такой красавец? — умильно прижимает руки к груди санитарка, выглядывая в окно вместе с другими пациентками.

— Мой, — не без гордости отвечаю я.

Эпилог

Просыпаюсь сама. От того, что выспалась. Сонно потягиваюсь. Откидываюсь на подушки и лежу несколько секунд, с улыбкой глядя в потолок.

За окном буйствует весна. Теплая, ранняя. Вовсю заливаются птицы. Из приоткрытого окна тянет тонким ароматом зацветающих абрикосов. На ветках яблонь возле террасы проклевываются первые листья. Солнце ложится на пол длинными золотистыми полосами.

Все идеально, но… Чего-то не хватает. Поворачиваю голову. Половина кровати пустая. Конечно. Максут никогда не умел долго лежать без дела. Да и вряд ли бы я смогла выспаться, если бы кое-кто не занялся нашим сыночком… Стать матерью девочки мне так и не удалось, но такому папочке, как Максут, просто показано воспитывать сына. Так что я не в обиде.

Спускаюсь по лестнице и невольно замираю.

В гостиной на ковре сидит мама Максута и покачивает качельку с Тимуром. Тот не спит и, сосредоточенно пыхтя, слюнявит погремушку.

— Выспалась, родная?

Смущенно киваю. Несмотря на все мои опасения, Ойдин относится ко мне как к родной дочери, которой у нее никогда не было. Зря я боялась осуждения и того, что она меня возненавидит. Эта замечательная женщина приняла меня, не моргнув глазом. Может быть, потому что слишком любила сына, а может, из-за Тимура — ее обожаемого внучка. Или из-за того, что я, в общем-то, ничего плохого не сделала. Сделал ее сын…

Однажды я осторожно спросила Максута: