Юлия Резник – Потерять горизонт (страница 26)
Просыпаюсь ровно по будильнику. Рабочий день никто не отменял. Никого не волнует, что предыдущий затянулся едва ли не до утра! Поворачиваюсь к Зиме, а ее нет. Привожу себя в порядок, выхожу из ванной и вдруг слышу тихий задушенный плач. Сердце оступается в груди. Придав себе ускорения, иду на звук. Зимка сидит посреди гостиной в окружении упаковочной бумаги, коробок и каких-то… тарелок?
— Эй! Ну ты чего? — пугаюсь я.
— Ничего. Извини. Я тебя разбудила? — суетливо стирает ладошками слезы.
Какой «ничего», когда у нас тут натуральный потоп? Решительно подхожу ближе. Осматриваюсь в поисках каких-то подсказок. Зима у меня такая — с ней нужно по горячим следам с ситуацией разбираться. Иначе даже страшно представить, что она там придумает.
— Нет. Я проснулся сам. Мне же на работу. А ты чего ревешь?
— Опять на работу, — кривит губы. — Ты же вроде только с нее…
— Ну, да. Говорю же — ЧП, Зим. Ты что-то опять придумала?
— ЧП… Ну, да. И ты до утра был на базе…
На работе. Но поскольку это принципиально ничего не меняет, я подтверждаю:
— Именно. Я же отписался. Надо было позвонить? — гадаю, где же я, мать его, оступился. — Если так, то у меня ни секунды свободной не было. Я серьезно, слышишь, Зим?
— Ага.
— Так, а ревешь чего? — морщусь, потому что реально же, вместо того, чтобы успокоиться, Зимка моя еще горше плачет. Не помню, говорил ли, что дал ей это прозвище, потому что она… Такая… Беленькая-беленькая. И холодная, если ее не знать так, как я.
— Ничего серьезного. Глупости. Не обращай внимания.
— Не могу не обращать. Ты же моя жена. Моя любимая девочка, — сажусь рядом с ней на пол и, перетащив к себе на колени, начинаю ее покачивать. — Так что случилось?
— Да п-просто сервиз пришел битый...
— Сервиз?
— Н-ну да. Я ж-ждала его, ж-ждала. А он вот… Одна тарелка, другая. И с-супница…
— Боже, Зим… Ну, это ж такая фигня. Я-то думал! Склею я тебе эту тарелку. Ну, или закажу новую… Делов-то.
Она вздыхает, кривит пухлые губы, которые от слез еще сильнее распухли:
— Говорят, Гер, разбитую чашку не склеить…
Глава 18
— Херня, — вот что он мне отвечает. Я сквозь слезы смеюсь. Хотя смешного тут мало.
Херня — это когда чашка падает со стола. Когда рвется пакет по дороге из магазина. Или когда по неловкости проливаешь кофе в каком-нибудь пафосном ресторане. А это… Это совсем другое. Я слишком много в этот сервиз вложила. Слишком много смыслов, надежд и каких-то глупых, совершенно детских ожиданий. Разбившихся на осколки.
Я киваю Герману, утираю щеки ладонями, делаю вид, что проблема и впрямь выеденного яйца не стоит. Он несколько раз переспрашивает, точно ли со мной все в порядке. А когда я киваю, сходу возвращается «в рабочий режим», уходя мыслями куда-то далеко-далеко, куда мне нет хода. Впрочем, я его больше и не держу. Даже не пытаюсь. Остаюсь сидеть на полу, среди коробок, бумаги и битого фарфора.
Дом, который я успела так полюбить, в один момент становится абсолютно чужим.
Собираю осколки молча, стараясь не порезаться. Складываю в пакет. Супница треснула аккуратно, как по линейке. Думаю, что, наверное, и меня сейчас так же можно было бы разломить — ровно и без лишнего шума. Хотя… Разве я не сломана?
Смешно, но злосчастный сервиз — последнее, что не выдержало нагрузки.
Этой ночью он впервые от меня отказался, и, кажется, даже того не понял. Я тысячу раз прокручиваю в голове, как тянусь к нему, как он бормочет что-то невнятное и… засыпает, клюнув меня в макушку. Разве это не подтверждает, что он вернулся домой… вернулся… сытым?
Я могу сколько угодно повторять себе, что у него была адская ночь. Что ЧП есть ЧП. Что это не шутки, что у него весьма и весьма ответственная должность. Что он не железный. Но все мои доводы разбиваются о его ложь. Я… знаю, что Германа не было в части! Боже, да я даже знаю, когда он уехал, потому что прыщавый парень на КПП выдал мне эту информацию только так, хотя я ни о чем таком даже не спрашивала. Просто потому что хотел выслужиться.
Да-да. Я опять к нему ездила. Все с той же дурацкой термосумкой, забитой контейнерами с едой. Улыбалась дежурному, чувствуя себя ужасно уязвимой. А он мне, вытянувшись по струнке, докладывал, что товарища генерала на месте нет. Что он уехал. Вот, еще в шестнадцать пятнадцать. О чем имеется отметка в журнале.
А Герман врал, что на базе. Я же не зря у него переспросила!
Так много подтверждений тому, что он мне соврал. Что он был с ней и этой ночью. Я, наверное, неисправимая дура, потому что до последнего не верила в худшее, хотя все было ясно как белый день.
Убрав упаковочную бумагу и картон (который, да-да, мы с Файбом теперь сортируем) сажусь на стул и перевожу растерянный взгляд в окно. Лежащий рядом телефон подмигивает. Оживает чат жен. Неужели им не надоело обсуждать космические цены в магазинах? Или сейчас на повестке другая тема? Может… обсуждают ЧП?! Обычно женщины не остаются в стороне от таких событий. Напротив! И почему я сразу не догадалась зайти почитать, что пишут?
В надежде, что сейчас непременно все прояснится, открываю нашу болталку. Но нет. Ни намека. Ни одного даже осторожного «девочки, а вы слышали?». Ни «мой опять трубку не берет». Будто и не было ничего вовсе.
Значит, либо ЧП было настолько секретным, что парни даже женам ничего не сказали. Либо… Файб его просто придумал. По крайней мере, в том виде, в каком он мне это дело подал.
Да, скорее всего, так и было! Сердце колотится как ненормальное. Я добираюсь до последнего сообщения в ленте, когда прилетает еще одно. От Нины Юрьевны — негласного лидера чата.
«Девочки, все же помнят Лешу Столярова? Мой сказал, что ему дали квартиру Ивановых. А вы помните, какой там свинарник. Может, возьмем парня под крылышко?»
«Я не против. Что вы предлагаете?» — строчат в ответ.
«Давайте поможем парню навести порядок. Может, ремонтик какой сообразим, а? Хороший он мужик, жалко. Бабу и ту некуда привести».
К сообщению сразу начинают прилетать реакции. Сердечки. Смайлы. Кто-то пишет, что давно пора. Кто-то — что капитан Столяров и правда очень приятный малый. Нина Юрьевна в шутку строчит: «Эх! Где мои семнадцать лет?». Смайлики сыплются с новой силой. Одна из наших девочек вспоминает, что у нее остались старые занавески, которые еще вполне ничего, другая — про остатки гипсокартона. Есть и те, кто просто ворчит. О том, что холостяков, дескать, надо женить, чтобы нам, старым больным женщинам, не приходилось напрягаться. Нина Юрьевна парирует, что чужих у нас нет. Все одна семья. Да и какие мы старые? Действительно, в нашем чате ведь женщины от малого до велика.
«Даниэлла Романовна, у вас же тоже стройка только закончилась, может, вы найдете какие-то материалы, которые нам бы пригодились?»
Господи, как я ненавижу свое полное имя! Кто вообще вспомнил, что я Даниэлла? Бр-р-р. Мама, будучи беременной, подсела на какие-то идиотские сериалы, и назвала меня в честь одной из героинь. Ну… Это многое говорит о моей маме. Царствие ей небесное.
«Да, Дана. Было бы хорошо!» — подхватывает Нина Юрьевна. К счастью, она в том возрасте, который позволяет обойтись без отчеств, даже общаясь с генеральской женой.
Подумав, я набираю:
«У нас осталась краска. Могу привезти».
«Прекрасно! Уверена, там найдется, что покрасить».
Интересно, а сам Столяров вообще в курсе, что ему решили причинить добро?
Эта мысль заставляет меня улыбнуться.
Остаток дня я посвящаю работе. Потому что на завтра у меня вот так нежданно-негаданно появились другие планы. Спохватываюсь ближе к восьми. Надо приготовить ужин. Герман может вернуться в любой момент — рабочий-то день давно закончился. На скорую руку отвариваю спагетти и делаю к ним соус болоньезе.
Девять. Германа нет. Смотрю на телефон. Ну, хоть сообщение…
«Малыш, не жди. Я опять задерживаюсь. Целую».
Сгорбившись подобно древней старухе, плетусь в душ. Ничего не хочется, но я зачем-то провожу свои ежевечерние ритуалы. Моюсь, мажусь с ног до головы кремом, расчесываю волосы, пока они не начинают блестеть. Может, отрезать их? Будет меньше мороки. Я только потому этого еще и не сделала, что Герману мои волосы нравятся. Впрочем, это уже неважно, наверное… Да?
Всхлипываю. Что же так тошно-то? Кручусь с бока на бок. Он возвращается уже после одиннадцати. И сразу идет в душ. В принципе, после работы он делает так всегда. Но в последние дни мне это кажется весьма подозрительным.
Когда Герман заходит в спальню, я делаю вид, что сплю. Больше никаких инициатив. Никогда в жизни я на это теперь не осмелюсь… Но сегодня этого и не требуется. Файб берет ситуацию в свои руки. Прижимается ко мне со спины. Целует. За ухом, в шею… Прикусывает скулу. Нежит. Но все будто бы торопясь.
— Сегодня без прелюдий, Зима, — сипит, с силой в меня толкаясь. — Я исправлюсь. Потом… Когда чуть отдышусь.
И вроде бы тут тоже ничего нового. Я и раньше замечала за мужем, что при помощи секса он порой сбрасывает напряжение, а порой даже злость. Просто в этот раз… Я опять же не знаю, что думать. Файб заканчивает так быстро, что просто не верится, что он был с кем-то накануне. Ему же не пятнадцать лет, чтобы гормоны перли. Да и… Ну, знаете… Слишком его много. Я сейчас про сперму, обильно стекающую по ногам.
Неуклюже корчась, сползаю на пол, опасаясь испачкать простыни.