Юлия Резник – Клуб разбитых сердец (страница 2)

Вторым был Ираклий Багратион. Качок вроде Матюши. Только если Матвей качался преимущественно в чистую, то этот плотно сидел н фарме.

Высокий, широкоплечий, мясистый — не мужик, а ходячая реклама спортпита. Руки — как у Геракла, плечи — как у Атланта, пресс — как стиральная доска. При желании мы могли бы здорово сэкономить на бытовой технике. И… на этом все. Потому что в самом главном его оснащение… как бы это сказать помягче? Давало сбой?

Не то чтобы он был полным импотентом. Нет. Иногда Ираклий… что-то мог. И ключевое слово здесь даже не «иногда», а «что-то»…

Секс с ним больше напоминал езду на стареньком лифте: ты вроде бы нажал на нужную кнопку, лифт дернулся и погнал, погнал, чтобы в самый ответственным момент застрять между этажами. Если первое время я еще чего-то ждала и на что-то надеялась, то потом просто стала ходить пешком. Если вы понимаете, о чем я.

На этот фарс я убила четыре года! Потому что а как иначе? В те времена в моду входила осознанность. Женщине ни в коем случае нельзя было давить на мужскую психику, которая, как выяснилось, оказалась тоньше кружева на трусах от Victoria’s Secret. Вот я и терпела. Уговаривала себя, что это стресс, перетрен, неправильный сон, ретроградный Меркурий, и вообще — «главное не это».

Спойлер: это.

Хотя Ираклий пытался меня убедить, что проблема вообще не в нем. И, конечно, не в анаболиках, которые Багратион заливал в себя ведрами. Проблема во мне. Во как! В том, что я «слишком требовательная». Я «давлю» и «не даю расслабиться».

То есть мужик на фарме, у которого гормональный фон скачет, как акции на бирже в кризис, — это нормально. А женщина, которая хочет, чтобы ее в постели грело не только одеяло — это прям перебор и избыточные ожидания.

И так мне это все опостылило, что когда я все же развелась во второй раз, пообещала себе держаться подальше от всех качков вместе взятых. Обещание я сдержала. Исключение сделала разве что для Ратникова, которого в принципе никогда и не рассматривала как мужчину. Почему? Да потому что на момент нашего знакомства Матвей был глубоко женат. А я еще не настолько отчаялась, чтобы мутить с женатым батюшкой.

Отчаивалась я постепенно.

Третьего мужа искала по уму. Вот прямо по методичке. Время поджимало, я понимала, что надо рожать, а, значит, у меня больше не было права на ошибку.

В итоге мужем номер три стал известный столичный адвокат Ефим Либеров. Интеллектуал на десять лет меня старше. Поначалу, я свято верила, что вытянула счастливый билет. Наконец-то рядом со мной был успешный человек с мозгами, образованием и той самцовой уверенностью состоявшегося мужчины, которая позволяла ему спокойно пройти мимо зеркала и ни с кем не мериться письками.

Почему же мы развелись и с этим бриллиантом? Потому-то Фима почему-то решил помериться писькой со мной. За нашу совместную жизнь он не упустил ни одной возможности меня поправить. Клянусь. Ни единой. Он поучал. Объяснял, разжевывая свою позицию так, будто говорил с умственно отсталой. Он корректировал буквально каждое мое высказывание, а если я проявляла эмоции, Фима принимался разговаривать со мной таким тоном, каким санитары говорят с людьми, у которых только что отобрали острые предметы.

Сначала это раздражало. Потом — сбивало с толку. А потом я вдруг поймала себя на том, что начинаю просеивать собственную жизнь через сито «а что он скажет». Я стала реже шутить и чаще думать, прежде чем в принципе открыть рот. Понимала ли я, что меня газляйтят? Конечно. К тому моменту это слово получило широкое распространение среди псевдопсихологов, обильно наводнивших соцсети. Но идея родить перевешивала здравый смысл. И я терпела. Подав на развод с Ефимом лишь тогда, когда выяснилось, что шансов на самостоятельное зачатие у меня почти не осталось.

Ярик же случился где-то через полгода после развода. И вот…

— Как ты узнала, что он с Машкой трется? — возвращает меня в реальность низкий голос Ратникова.

— Она взвесилась на моих умных весах.

— Весы умные, а Маша ваша, походу, не очень. — бухтит Матвей. Я закатываюсь смехом сквозь слезы и продолжаю:

— Я, естественно, примчалась домой. Думала поймать его на горячем и выпереть, чтобы потом не пришлось слушать вранье…

— Логично.

— Слушай, давай в кафешку зайдем. Не хочу домой, хоть стреляй. Если тебя, конечно, не потеряют, — предлагаю я.

— Вечно тебя в какие-то злачные места тянет, — бурчит Матвей.

— Ну, прости. Не все такие благочестивые, как ты! Не хочешь со мной — не беда. Я и сама отлично проведу время. Правда.

— Нет уж. Тебя одну нельзя оставлять ни на секунду, — как-то странно на меня глянув, бормочет Ратников.

— Это еще почему? — подбочениваюсь я.

— Потому что долго быть одной ты не можешь. Пойдем.

Глава 2

Место, в которое я затаскиваю Матюшу, выглядит так, будто его владельцы очень хотели угодить сразу всем. Тем, кто любит модно, дорого и с претензией, и тем, кто после третьего бокала хочет, чтобы ему никто не мешал страдать. Полумрак, кирпичные стены, на полках бутылки, на столах свечи. Уединенные ниши в стенах. И официанты с лицами людей, которым этот мир давно понятен.

Идеально.

Скидываю пальто, плюхаюсь на стул у окна и смотрю на своё отражение в стекле. Вид у меня… ну, скажем так, довольно потрепаный. Глаза припухли, тушь потекла, но так даже драматичнее. Жаль, только волосы живут своей жизнью… М-да. Прохожусь пальцами по вискам.

Матвей садится напротив, подзывает официанта и берёт ситуацию в свои руки.

— Ей воды. Много. И что-нибудь горячее. Мне бокал красного.

— Не надо мне воды, — огрызаюсь. — Мне надо забвения!

— Ты свою норму исчерпала. Хватит. Ты пьяная.

— Я в процессе духовного роста.

— С бутылкой?

— Каждый идёт к Богу своим путём.

— Я все сказал! — отрезает он.

Хочу возмутиться, но приносят хлеб, и я временно капитулирую. С набитым ртом спорить сложно. У меня же за весь день в желудке побывал лишь стакан вискаря!

Некоторое время молчим. Я жую, он пьёт вино и смотрит на меня поверх бокала так, будто оценивает, не собираюсь ли я опять пустить сопли.

— Слушай, — говорю, когда внутри становится чуть теплее. — А может, мне и правда в церковь сходить?

Матвей давится своим вином.

— Чего? — огрызаюсь я. — Там что у вас — фэйсконтроль?

Он прокашливается, вытирает губы салфеткой, глядя на меня с явным подозрением.

— Зачем тебе это?

— В смысле? — пожимаю плечами. — Ну… Попросить у бога нормального мужика.

Он молчит. Смотрит. И вот этот его взгляд… Спокойный. Насмешливый. Торжествующий даже! Ему не надо озвучивать свое долбаное «я же говорил».

Чувствую, как по щекам разливается стыдливый румянец.

— Не сейчас! — рявкаю, сама не понимая, чего так завожусь. — Я, может, на будущее спрашиваю. Чисто теоретически.

— А-а-а. Ну, если теоретически, — тянет Матюша, и в этом слове столько скепсиса, что хочется приложить его чем-то тяжелым.

— Не смотри на меня так.

— Как?

— Как будто ты уже знаешь, чем все закончится.

— Я ничего не знаю, — спокойно отвечает он.

— Вот и не смотри!

Делаю глоток воды. Кошусь в сторону. Потом снова на него.

— Так что там надо делать? Креститься? Я вообще не в теме. Меня бабушка водила пару раз, но я тогда больше интересовалась, почему у святых такие лица, будто они меня заранее осуждают.

— В церковь ходят по велению души, Ива, — говорит он.

— Ну вот! А если душа велит мне пойти и попросить нормального мужика? Это ничего?

— А что тут такого?

— Мало ли. Может, бог решит, что я, с учетом моего анамнеза, наглею.

— Думаю, — спокойно отвечает Матвей, — бог видел вещи и похуже твоих мужиков.

За что я люблю Ратникова, так это за то, что он может меня рассмешить в любой… Абсолютно любой ситуации.

— Успокоил.

Матвей улыбается и делает глоток вина. Я невольно зависаю, неотрывно следя за движением его кадыка. На его руках, на том, с каким достоинством Матюша держится, как вообще занимает собой пространство. Будь на его месте Багратион, он бы вертел головой по сторонам, чтобы убедиться, что произвел нужное впечатление. Ратников на это плевать хотел. Хотя впечатление он производит не меньшее.