Юлия Никитина – Руминация. Плен собственного разума (страница 8)

Прошло более века, прежде чем эта интуитивная догадка получила строгое экспериментальное подтверждение. В 1987 году социальный психолог Дэниел Вегнер из Тринити-университета в Техасе провел эксперимент, который стал классическим и вошел во все учебники по когнитивной психологии. Он попросил участников в течение пяти минут говорить вслух все, что приходит в голову, но при этом не думать о белом медведе. Каждый раз, когда мысль о белом медведе все же возникала, участник должен был звонить в колокольчик. Колокольчик звенел в среднем раз в минуту. В следующей фазе эксперимента тем же участникам предложили думать о белом медведе специально – частота упоминаний оказалась примерно такой же.

Контрольная группа, которая сначала думала о медведе специально, а затем пыталась его подавить, продемонстрировала еще более впечатляющий результат. После фазы подавления мысли о белом медведе возвращались с удвоенной частотой – феномен, который Вегнер назвал «эффектом пост-подавления». Запретный плод не просто сохранял свою привлекательность – он становился слаще от самого факта запрета.

Вегнер не остановился на констатации феномена. В последующие два десятилетия он разработал теорию иронических процессов ментального контроля, которая объясняет, почему попытки подавить мысли, эмоции и даже физиологические реакции часто приводят к прямо противоположному результату. Эта теория не только подтвердила правоту Достоевского, но и показала, что парадокс белого медведя – лишь частный случай общего закона работы психики, закона, который каждый из нас десятки раз на дню испытывает на собственной шкуре.

Чтобы понять, почему мы не можем перестать думать о белом медведе по команде, необходимо заглянуть внутрь механизма, который Вегнер назвал «иронической процесс-теорией». Эта теория утверждает, что любой акт ментального контроля включает в себя два одновременно работающих, но функционально различных процесса.

Первый процесс – операторный. Это сознательное, целенаправленное усилие по поиску содержания, которое заместило бы нежелательную мысль. Если я не хочу думать о белом медведе, я начинаю искать в своем сознании что-то другое. Я вспоминаю, что ел на завтрак. Я смотрю в окно и описываю про себя форму облаков. Я мысленно повторяю таблицу умножения. Этот процесс требует когнитивных ресурсов, он утомляет, но он вполне подконтролен воле. Проблема в том, что он не единственный.

Второй процесс – мониторинговый. Это автоматическое, происходящее без сознательного усилия сканирование собственной психики на предмет присутствия запретной мысли. Чтобы понять, удалось ли мне перестать думать о белом медведе, я должен постоянно проверять, не думаю ли я о белом медведе. И каждый раз, когда я задаю себе этот вопрос, ответом на него является… мысль о белом медведе. Мониторинговый процесс не подавляет нежелательное содержание – он его ищет. И в силу самого характера своей работы, он неизбежно его находит.

Представьте себе систему безопасности, которая должна следить за тем, чтобы в комнату не проник белый медведь. Эта система состоит из двух подразделений. Одно подразделение, операторное, пытается замаскировать комнату, убрать все, что может привлечь медведя, построить барьеры. Второе подразделение, мониторинговое, сканирует периметр в поисках признаков медведя. Чем лучше работает второе подразделение, тем больше оно сообщает о медведе – даже если медведь только приближается, даже если это просто тень, даже если это просто показалось. И чем больше сообщений о медведе поступает, тем активнее первое подразделение пытается его не пустить.

В здоровом, не утомленном состоянии операторный процесс обычно справляется со своей задачей. Он находит достаточно отвлекающего содержания, чтобы мы не зацикливались на запретном. Но как только наши когнитивные ресурсы истощаются – от усталости, стресса, многозадачности, алкоголя – операторный процесс ослабевает. А мониторинговый процесс, будучи автоматическим, не ослабевает никогда. Он продолжает сканировать сознание в поисках запретной мысли. И когда оператор уже не может эффективно отвлекать внимание, мы остаемся один на один с мониторингом, который исправно докладывает: «Она здесь. Она все еще здесь. Ты снова думаешь о ней».

Это объясняет, почему навязчивые мысли так любят приходить по ночам. Днем мы заняты, наш операторный процесс загружен работой, разговорами, движением, потреблением информации. Нам есть чем отвлечься. Ночью, в тишине, когда мы остаемся наедине с собой и пытаемся уснуть, операторный процесс расслаблен, а мониторинговый продолжает бодрствовать. И он делает единственное, что умеет: ищет угрозу. А что может быть угрожающим в темноте, в тишине, на границе сна и яви? Конечно, все те нерешенные проблемы, неприятные разговоры, пугающие перспективы, которые мы успешно игнорировали днем. Мониторинговый процесс находит их, подсвечивает, тащит в центр внимания. И мы начинаем думать. И чем отчаяннее мы пытаемся остановиться, чем активнее приказываем себе спать, тем громче звенит колокольчик: «Осторожно! Мысль! Мысль о том, о чем нельзя думать!»

Существует категория советов, которые приносят страдания уже самим фактом своего существования. Эти советы исходят от людей, которые либо никогда не испытывали описываемой проблемы, либо настолько успешно забыли свой опыт, что утратили эмпатию к тем, кто находится в этом опыте. «Просто успокойся». «Не накручивай себя». «Выброси это из головы». «Возьми себя в руки». «Не парься». Каждый из этих советов является не просто бесполезным – он является активным фактором, усугубляющим состояние.

Почему? Потому что эти советы адресованы операторному процессу, который в данный момент и так работает на пределе возможностей. Человек, страдающий от навязчивых мыслей, уже пытается успокоиться, уже пытается не накручивать, уже пытается выбросить и взять себя в руки. Совет «просто успокоиться» добавляет к исходной проблеме еще один слой – чувство вины и несостоятельности за то, что ты не можешь выполнить эту элементарную, как кажется окружающим, команду.

Человек, получающий такой совет, оказывается в тройной ловушке. Во-первых, он продолжает испытывать исходную тревогу. Во-вторых, он начинает тревожиться о том, что не может перестать тревожиться. В-третьих, он чувствует себя ущербным, потому что не способен сделать то, что «просто» делают все нормальные люди. Каждый из этих уровней требует когнитивных ресурсов для обработки. Ресурсы истощаются еще быстрее. Операторный процесс ослабевает. Мониторинговый процесс усиливается. Белый медведь становится больше, белее и навязчивее.

Ироническая процесс-теория объясняет, почему советы, основанные на подавлении, работают так плохо. Они мобилизуют именно тот механизм, который и создает проблему. Они заставляют человека активнее следить за тем, чтобы не думать о запретном, – и тем самым гарантируют, что запретное будет в центре внимания. Это похоже на попытку потушить пожар бензином, потому что вода закончилась, а бензин – это тоже жидкость. Интуитивно понятное решение оказывается фатально ошибочным.

Дэниел Вегнер проводил эксперименты не только с белыми медведями. Он исследовал подавление эмоций, подавление физиологических реакций, подавление воспоминаний. Результаты всегда были одними и теми же: попытки не чувствовать усиливают чувство, попытки не реагировать усиливают реакцию, попытки забыть закрепляют память. В одном из исследований участникам предлагали сдерживать сексуальное возбуждение при просмотре эротических материалов. Те, кто пытался подавить реакцию, демонстрировали более сильные физиологические показатели возбуждения, чем те, кто просто смотрел и не ставил себе задачу контроля. Парадокс работал и здесь.

Это не означает, что самоконтроль невозможен или всегда вреден. Это означает, что самоконтроль, основанный на подавлении, работает только в краткосрочной перспективе и только при достаточном количестве когнитивных ресурсов. Как только ресурсы заканчиваются, подавленное содержание прорывается наружу с удвоенной силой. Диета заканчивается ночным перееданием. Период воздержания от курения – выкуренной за день пачкой. Сдержанность в конфликте – взрывом ярости, несоразмерным поводу.

Навязчивые мысли – это именно такой случай. Они не являются результатом слабой воли или недостаточных усилий по самоконтролю. Они являются результатом того, что усилия по самоконтролю были приложены, но были направлены на подавление, а не на управление. Это разные стратегии, ведущие к разным результатам. И разница между ними – это разница между бесконечной войной и устойчивым миром.

Почему же эволюция создала такой, казалось бы, абсурдный механизм? Зачем мозгу тратить ресурсы на мониторинговый процесс, который подрывает наши сознательные усилия и заставляет нас застревать в нежелательных состояниях? Ответ лежит в эволюционной истории нашего вида.

Мониторинговый процесс – это система раннего предупреждения. Его задача – сканировать среду (внутреннюю и внешнюю) на предмет потенциальных угроз. В мире, где ошибка в обнаружении угрозы могла стоить жизни, было адаптивно иметь систему с низким порогом срабатывания. Лучше сто раз ошибиться, приняв безобидную тень за хищника, чем один раз пропустить настоящего хищника. Система, которая постоянно спрашивает: «А не опасность ли это? А точно не опасность? А может быть, все-таки опасность?» – имела явное эволюционное преимущество.