Юлия Мош – После зверя (страница 4)

Когда дверь кабинета затворилась, отрезая нас от остального мира, я впервые за сутки смог дышать ровно. Внутри меня бушевал ураган. Зверь бешено метался, скребся когтями о ребра, требуя одного — прижать её к себе, лишить возможности сопротивляться, вдохнуть этот аромат полной грудью, прямо у основания её шеи.

Я смотрел, как она пятится, и внутри меня боролись холодная рассудительность и первобытный инстинкт. Она дрожала. Каждая её клеточка была пропитана страхом, и этот ужас, исходящий от неё, действовал на меня как красная тряпка на быка, одновременно раздражая и дико возбуждая.

Боже, какая она маленькая.

Мой внутренний зверь недовольно рычал: «Почему она так пахнет страхом? Почему она не видит, что мы — её единственное спасение?» Я заставил его замолчать своей волей. Я — не дикарь, хоть кровь и требует того. Я — Альфа, и мой метод — контроль, а не насилие. Не сейчас.

Когда я протянул руку к её лицу, я едва сдержал дрожь в пальцах. Я хотел почувствовать её кожу, проверить, настолько ли она нежная, насколько кажется. Но стоило мне приблизиться, как её глаза расширились, в них плескалась такая искренняя, почти детская мольба о пощаде, что я замер.

Шаг назад дался мне с трудом, словно я разрывал связь, только что установленную.

— У тебя будет время осознать это, — произнес я, голос звучал хрипло, выдавая моё состояние.

Я отвернулся, чтобы она не видела моих глаз. В них сейчас горел золотистый отблеск, который трудно было скрыть. Мой зверь бесновался. Его бесило, что его пара, его истинная, стоит в трех метрах и боится его, как огня. Он хотел подчинения, хотел рычать, хотел доминировать! Но мой человеческий разум, закаленный годами в бизнесе, понимал: если я надавлю сейчас, я сломаю её окончательно. А мне нужна не сломленная кукла, не имеющая собственной воли. Мне нужна она — живая, настоящая, осознающая, что я — её мир.

Я запер её страх, как запер бы в сейф важный документ.

«Она не понимает, что происходит, — думал я, глядя в мутное окно, за которым колыхались верхушки деревьев. — Она видит надменного богача, который приехал за её грядками».

Смешно. Она даже не догадывается, что через пару недель этот богач будет единственным, кто вообще будет иметь значение в её жизни. Я буду её единственным миром. Я вычищу из её памяти все эти запахи навоза, её жалкую работу, её нищету.

Зверь внутри успокоился, перейдя на низкое, утробное урчание удовольствия. Он дождался. Она найдена. Она здесь. Она никуда не денется. Моя рука, все еще помнившая тепло её запястья, сжалась в кулак.

Я дождусь. Я покажу ей, что значит принадлежать Альфе. И в тот день, когда она сама, добровольно, сделает ко мне шаг, я возьму то, что принадлежит мне по праву крови.

Я обернулся, чтобы убедиться, что она все еще здесь, в моей реальности. Она стояла у двери, прижавшись к ней, как напуганный птенец. Какое убожество — и какое же сокровище одновременно. Я усмехнулся своим мыслям. Ничего, девочка. Мы еще посмотрим, кто кого приручит.

Мой зверь довольно заурчал в груди. Игра только началась.

Глава 5

Нюта

Я стояла за старыми сараями, пытаясь выровнять дыхание. В груди клокотало что-то среднее между запоздалым испугом и глухой, злой обидой.

— Больной засранец, — пробормотала я, вытирая лицо тыльной стороной ладони, что бы никто не видел слезы. Что он себе возомнил? Что мир — это его личный кабинет, где он вправе раздавать приказы и назначать людей своим имуществом?

Я глубоко вдохнула, чувствуя запах навоза и прелой соломы. Господи, как же я мечтала сейчас оказаться в стойле, где все ясно: если животное голодно — его нужно накормить, если оно больно — помочь. Никаких игр, никакой двусмысленности, никакого абсурда.

Я развернулась и поплелась обратно к ферме. С каждым шагом пульс в висках замедлялся, но мысли продолжали крутиться вокруг одного и того же. Что значили его слова? В них не было иронии или насмешки. В них была ледяная, абсолютная уверенность. Это пугало до дрожи в коленях, но вместе с тем рождало внутри какое-то странное, колючее сопротивление. Я привыкла, что меня используют, привыкла быть удобной, но внутри сейчас что-то словно сломалось. Хватит.

Когда я вышла на открытое пространство фермерского двора, я почувствовала на себе десятки взглядов. Люди стояли кучками, лениво переговариваясь, но стоило мне показаться, как разговоры смолкли. На меня косились с подозрением, кто-то — с неприкрытым любопытством, а кто-то — с жалостью, будто я уже была приговорена.

— Нют, ну чего там? — окликнула меня тетя Валя. Её глаза прищурились, пытаясь высмотреть на моем лице следы допроса или чего похуже. — Он тебя не обидел? Не орал?

Я молча покачала головой, не останавливаясь. Мне не хотелось ничего обсуждать. Не хотелось быть предметом их деревенских сплетен, которыми они будут смаковать каждый вечер у телевизора. Их взгляды, колючие и назойливые, впивались в спину, словно иглы. Я чувствовала себя так, будто на мне теперь висело невидимое клеймо. Этот мужчина — этот Родион — одним своим появлением и своим приказом выставил меня на всеобщее обозрение.

Я зашла в коровник, и меня тут же окутало привычное тепло. Животные заворочались, послышалось тихое мычание. Я взяла вилы, чувствуя, как привычная тяжесть дерева успокаивает.

— Ну чего вы, чего, — тихо прошептала я, подходя к дальнему стойлу.

Я старалась сосредоточиться на работе. «Я просто Нюта. Я просто работница. Он уедет, и всё вернется на свои места», — уговаривала я себя, перекидывая солому. Но пальцы на левой руке — там, где он держал меня за запястье минуту назад — продолжали жечь, как будто я получила серьезный ожог.

Я работала, стараясь не думать о том, что он сейчас делает. Может, он уже уехал? Может, этот фарс с принадлежностью — просто способ сломить меня перед покупкой фермы? Но зачем? Почему я? Но внутри, там, где обычно жила только тишина, теперь поселилось беспокойство. Я чувствовала себя так, словно к моей одежде прицепился невидимый крючок, за который он мог дернуть в любой момент. И от этого осознания работать становилось с каждой минутой всё тяжелее.

Весь остаток дня прошел как в тумане. Я работала на автопилоте, механически чистила стойла, таскала воду и задавала корм, стараясь не попадаться никому на глаза. Но спрятаться не получалось. Стоило мне выйти из коровника, как тут же находились желающие узнать «правду».

— Нют, ну чего он хотел-то? — донимал меня дядя Коля, пытаясь заглянуть мне в лицо. — Чего таскал тебя в кабинет? Сказал, когда ферму сносить будут?

— Да ничего он не сказал, — бросала я, не поднимая головы и пряча руки в карманы. — Посмотрел на меня и отпустил. Я сама не поняла, чего он меня дернул, даже не говорил ничего. Наверное, просто поиздеваться хотел.

Врать было неловко — щеки тут же вспыхнули, — но признаться в том, ЧТО именно он сказал, я не могла. Как произнести вслух, что какой-то чокнутый богач заявил, будто я принадлежу ему? Это звучало как бред сумасшедшего или начало какого-то дешевого фильма ужасов. От осознания того, что слова, произнесенные в том кабинете, не исчезли, а повисли в воздухе тяжелым грузом, ладони начинали нестерпимо потеть, а сердце сбивалось с ритма.

Я старалась не выдавать своего страха, но пальцы предательски дрожали, когда я пыталась удержать ручку лопаты. Деревенские шептались за спиной, их взгляды были то сочувствующими, то подозрительными, будто я в чем-то виновата. Мне хотелось провалиться сквозь землю.

Хуже всего было то, что я чувствовала этот взгляд физически. Даже когда я была занята делом, когда копалась в навозе или носила тяжелые ведра, в затылке покалывало. Я оборачивалась и неизменно видела одно и то же: в отдалении, возле административного корпуса или у припаркованного внедорожника, стоял Родион.

Он не подходил. Он просто наблюдал.

Он стоял, скрестив руки на груди, высокий, неподвижный, как хищник, который уже наметил жертву и не видит смысла торопиться. Его фигура выделялась среди деревенской серости, как черное пятно на чистом листе. Каждый раз, заметив его, я замирала. У меня перехватывало дыхание, и я чувствовала себя кроликом под прицелом удава.

Глава 6

Нюта

Ночь тянулась бесконечно. Я ворочалась с боку на бок, пытаясь отогнать от себя образ его лица и те невозможные слова, которые он бросил мне в кабинете. В комнате было душно, постельное белье казалось колючим, а тишина давила на уши сильнее, чем любой шум. В конце концов, я не выдержала, встала и, накинув старую шаль на плечи, вышла на крыльцо.

Ночной воздух ударил в лицо прохладой, принося с собой запахи влажной травы и спящей земли. Я сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь, которая никак не проходила с самого утра. Здесь, под бездонным, усыпанным звездами небом, все казалось менее реальным, почти сказочным.

Тишину разорвал звук. Сначала я подумала, что это где-то в соседнем дворе завыла собака — протяжно, надрывно, с каким-то странным переливом. Но через секунду вой повторился, став глубже, мощнее и опаснее. Это не было собачьим скулежом. Это был звук дикого зверя. Волк. Близко.

Холодный пот мгновенно выступил на спине. В наших краях волки иногда забредали к деревне, но обычно держались подальше от жилья. Я попятилась, едва не запутавшись в собственной шали, и поспешно юркнула в дом. Дверь захлопнулась с глухим стуком, я тут же задвинула щеколду.