Юлия Мош – После зверя (страница 3)

Я отпрянула к стене, судорожно потирая саднящее запястье. Родион медленно развернулся ко мне, снимая пиджак и отбрасывая его на покосившийся стул. Он был огромен в этой крошечной комнате. Его взгляд, теперь лишенный свидетелей, казался еще более пристальным, голодным и пугающим.

— Ну вот, — произнес он, делая шаг в мою сторону и преграждая путь к выходу. — Теперь мы можем поговорить без этого лишнего шума. И поверь мне, девочка, тебе лучше слушать меня очень внимательно.

Я дрожала, глядя на него снизу вверх, и впервые в жизни поняла, что все мои попытки стать невидимой оказались бесполезны. Он меня не просто заметил — он меня выделил. И это пугало меня куда сильнее, чем потеря работы.

Он смотрел на меня так, будто я была экспонатом, который он только что извлек из пыльной кладовки для личной коллекции. В этом кабинете, окутанном густой тишиной, его самоуверенность казалась осязаемой, почти давящей на грудь. А что скажут другие? Что скажут деревенские? Это же клеймо на всю жизнь. Теперь не получится оставаться невидимкой.

— Меня зовут Родион Бондаренко, — произнес он, и в этом представлении не было вежливости — только констатация факта, словно он объявлял свой титул. — И с этого момента, девочка, ты официально принадлежишь мне.

Я замерла, чувствуя, как внутри все холодеет. Мир качнулся. «Принадлежу?» Какое-то дикое, нелепое слово, совершенно не укладывающееся в голове в двадцать первом веке.

— Что… что вы имеете в виду? — мой голос едва не сорвался на писк. Я вцепилась пальцами в подоконник за спиной, чтобы не упасть.

Родион слегка наклонил голову, и в его глазах блеснуло холодное удовлетворение.

— Именно то, что я сказал. Ты принадлежишь мне. Вся, без остатка.

Внутри меня вспыхнул протест, перекрывающий даже страх. Он был всем тем, что я ненавидела: надменным, жестким, самовлюбленным тираном, привыкшим, что люди для него — лишь разменная монета или ресурс. Он не внушал доверия, он вызывал лишь желание бежать куда подальше.

— Это бред, — выпалила я, чувствуя, как от возмущения к лицу приливает кровь. — Какой век на дворе? Вы не можете просто так прийти и забрать человека! Я работаю на ферме, а не в рабстве. Я не ваша собственность, и я никуда с вами не поеду.

— Как раз я таки могу и мне за это ничего не будет. Да и кто меня остановит? Что-то я не видел защитников.

Я попыталась прошмыгнуть мимо него к двери, но он оказался быстрее. Один резкий шаг — и он снова перегородил мне путь, нависая сверху огромной, пугающей тенью. Его присутствие было удушающим. Он заполнил собой все пространство, вытесняя кислород.

Я пятилась до тех пор, пока спина не уперлась в холодную, запертую на засов дверь. Родион был так близко, что я чувствовала жар, исходящий от его груди. Он поднял руку — медленно, властно — и его пальцы потянулись к моему лицу, словно он собирался провести ими по щеке.

Я вжала голову в плечи, зажмурившись, ожидая удара или грубого прикосновения. Мое сердце забилось в агонии, а тело покрылось холодным потом.

Но прикосновения не было.

В самый последний момент он остановился. Я открыла глаза и увидела, что его пальцы замерли в воздухе, в паре сантиметров от моей кожи. Он смотрел на меня так, словно боролся с чем-то внутри себя — с каким-то инстинктом, который был куда сильнее его надменности.

Затем он совершил то, чего я совсем не ожидала: он резко отступил на два шага назад.

Он дал мне пространство. Его лицо снова стало маской, но в глубине глаз все еще сверкало то самое странное, лихорадочное пламя.

— У тебя будет время осознать это, — глухо сказал он, поправляя манжеты рубашки. — Я не буду торопить тебя до того момента, пока ты сама не поймешь, что другой судьбы для тебя просто не существует. Теперь можешь идти. Но помни: ты никуда от меня не денешься. Это не просьба. Это неизбежность.

Я стояла, не в силах пошевелиться, глядя на него с нескрываемым ужасом, пока он с деланным спокойствием отвернулся, давая мне понять, что разговор окончен.

Глава 4

Родион

Машина лениво ползла по разбитой деревенской дороге, а я раздраженно постукивал пальцами по кожаной обивке руля. Эта поездка изначально была ошибкой. Я не должен был тратить время на эти богом забытые руины, но контракт требовал моего присутствия. И тут, прямо у вонючего сельпо, воздух взорвался.

Я замер, едва заглушив мотор и выйдя из машины. Это было невозможно. Чистый, глубокий, почти одурманивающий аромат лесной жимолости и ранней росы, пробившийся сквозь тошнотворный смрад гнилой соломы и навоза. Зверь внутри меня вскочил, ударив в ребра, требуя одного: найти. Я оглянулся, пытаясь расщепить этот запах среди сотни других, деревенских, грубых. Но толпа была слишком плотной, слишком шумной. А дела… бизнес не ждет. Я сжал кулаки, подавляя рык, который рвался из горла, и ушел в здание, чувствуя, как внутри закипает ярость от собственных ограничений.

Ночь стала по-настоящему незабываемой. Я метался по постели, а кровать ходила ходуном. Кости ныли, выворачиваясь в суставах, мышцы сокращались так, словно меня разрывали стальные прутья. Зверь рычал, скребся, требовал свободы, требуя немедленно сорваться с места, найти свою пару и пометить её, чтобы никогда больше не выпускать из поля зрения. Этот голос крови был громче любых контрактов. Я едва удерживал контроль, сжимая простыни так, что они рвались в клочья под моими пальцами.

Утро принесло холодную расчетливость. Я не позволю инстинктам управлять собой, но я позволю им привести меня к цели.

Собрание на ферме было лишь предлогом, чтобы выгнать всех на свет. Я стоял, демонстративно расслабленный, скрывая под маской высокомерия пульсирующую в висках потребность. Я сканировал лица, одно за другим. Глупые, напуганные, потные людишки, от которых несло нищетой и навозом. Я не собирался устраивать это выступление, мне нет дела до этих людей и их проблем. Но я должен был найти ее.

И вдруг — удар. Тот самый запах, только теперь концентрированный, чистый, сводящий с ума.

Я замедлил шаг, втягивая воздух. Мой взгляд упал на неё. Она пряталась за спинами, сгорбив плечи, замотанная в нелепую куртку. Сначала мозг отказывался верить: худая, нескладная пацанка, почти ребенок, в засаленной куртке, от которой разило фермой и навозом. Забитая колхозница, которая боялась даже поднять взгляд.

Зверь внутри недовольно взвыл, разочарованный таким контрастом между идеальным ароматом и этой… нелепой оболочкой. Мое самомнение, привыкшее к блеску элитных приемов и утонченным красавицам, на секунду споткнулось. Это — моя пара? Эта испуганная девчонка, которая выглядела так, будто развалится от одного моего громкого слова?

Я сделал шаг в её сторону, чувствуя, как внутри меня сталкиваются два мира: ледяная расчетливость бизнесмена и первобытный голод хищника. Она выглядела как загнанный зверек. Грязные руки, опущенная голова, нелепая одежда, скрывающий лицо. Она пахла тяжелым, въевшимся запахом силоса и коровьего навоза, но сквозь весь этот сельский шлейф пробивался он — мой зов. Моя истинная суть.

Я присмотрелся внимательнее, пропуская мимо ушей гул толпы. Под слоем этой деревенской неухоженности скрывалась тонкая, почти эфирная хрупкость. Она не была колхозницей по природе — она была забита этой жизнью, спрятана, законсервирована в нищете. И это возбуждало азарт.

Решение пришло мгновенно, отчетливо, как пункт в бизнес-плане. Я не могу привести её в свой мир в таком виде. Но я исправлю это. Я сниму с неё эту шкуру запуганного существа, отмою, одену, заставлю расцвести, как самый дорогой цветок в моей оранжерее. Она будет блистать, она будет знать, что принадлежит Альфе, и со временем она сама будет искать защиты в моих руках, даже не подозревая, что это была моя воля изначально.

Когда я заговорил, мой голос прозвучал жестче, чем нужно, — я все еще боролся с внутренним рыком.

— Ты идешь со мной.

Ее реакция была ожидаемой — страх. Она вздрогнула, как будто её ударили, и прошептала этот свой нелепый отказ. «Нет». Внутри меня что-то щелкнуло. Упрямая. Я люблю, когда добыча сопротивляется — это добавляет вкуса победе.

Когда я схватил её за руку, по моей коже прошел разряд электричества. Мой зверь затих, удовлетворенный тем, что она теперь в моем контакте, в моем поле влияния. Она была хрупкой, почти невесомой под моими пальцами, и это вызывало странное, почти болезненное желание одновременно сжать сильнее и защитить.

В кабинете, когда я закрыл за нами дверь, этот запах стал еще сильнее. Он сводил с ума, наполняя легкие дурманом. Она снова пятилась, испуганная, готовая сбежать, и мне стоило колоссальных усилий не наброситься на неё прямо сейчас, не прижать к стене и не заявить права окончательно. Мои пальцы, потянувшиеся к её лицу, горели огнем. Я хотел стереть эту грязь с её щек, увидеть её глаза без этого животного ужаса.

Но я заставил себя отступить.

Я сделал шаг назад, давая ей воздух, хотя всё внутри меня кричало о том, что это моя территория, моя женщина и мой приз. Пусть боится. Пусть пытается сопротивляться. Сейчас она видит во мне надменного дельца, который пришел забрать её дом. Скоро она увидит того, кто действительно владеет её судьбой. Я никуда не спешу. Моя пара никуда не денется. Я приручу её постепенно, слой за слоем, и в конце она сама придет ко мне, умоляя забрать её из этой дыры навсегда.