Юлия Мэркулеску-Никулина – Отель для тех, кто сдался (страница 3)
Я вспомнила, как на той презентации у меня пересохло в горле. Адам смотрел на меня своим снисходительным, почти брезгливым взглядом. Его молчание было громче любого крика. Он наслаждался моей слабостью. И теперь этот пиджак висел здесь, в номере 402, как напоминание о моем позоре.
Я села на край кровати. Покрывало было из тяжелого шелка, оно неприятно холодило бедра. Мой взгляд упал на прикроватную тумбочку. Там стоял телефон. Старый, дисковый аппарат, черный и тяжелый. Я схватила трубку, надеясь услышать гудок, голос дворецкого – хоть что-то человеческое.
В трубке была тишина. А потом – странный, шуршащий звук. Словно кто-то перелистывал страницы сухой книги.
– Алло? – крикнула я. – Администрация? Кто-нибудь! Выпустите меня отсюда!
– Вера… – раздался в трубке знакомый голос. Моё дыхание перехватило. Это был голос Андрея. Но он звучал так, будто он говорил из-под толщи воды или сквозь пелену времени.
Я бросила трубку на рычаг, словно она была раскаленным углем. Мои руки дрожали так сильно, что я не могла их сжать.
«Это бред. Это галлюцинация от удара головой, – твердила я себе, забившись в угол кровати и подтянув колени к подбородку. – У меня травма. Возможно, гематома давит на мозг. Адам… Адам найдет меня. Он не может позволить мне просто исчезнуть. Мои акции… моя доля в компании… он пришлет вертолет, он наймет всех спасателей страны».
Но в глубине души я знала: Адаму выгодно моё исчезновение. Он ждал этого три года. Он ждал, когда «железная леди» даст трещину.
Вдруг в дверь постучались. Я замерла, боясь дышать.
– Ужин подан, Вера Александровна, – произнес дворецкий из-за двери – И наденьте изумрудное платье. Оно вам очень идет.
Я рванулась к двери в надежде схватить его за лацканы и получить хоть один внятный ответ, но когда я распахнула её, за дверью никого не было. Пустой коридор, тонущий в желтоватом полумраке. Только лампа в конце галереи мигнула, словно подмигивая мне.
«Надеюсь, за этим ужином всё прояснится, – подумала я, судорожно поправляя волосы перед зеркалом. – Если это игра, я в неё сыграю. И я выиграю».
Я подошла к чемодану и взяла изумрудное платье. Ткань была тяжелой, как свинец.
«Если я надену его, я признаю их правила, – подумала я. – Но если я не надену… что тогда? Тем более вся моя одежда была мокрой от снега и не хотелось бы еще и заболеть в этом дурдоме»
Я начала переодеваться, чувствуя, как шелк облегает мое тело, словно холодная чешуя змеи. Я должна спуститься. Потому что единственный способ выйти из этого кошмара – это дойти до его конца.
ГЛАВА 3
Лестница, ведущая вниз, в столовую, казалась теперь еще круче. Изумрудный шелк платья, который когда-то дарил мне ощущение триумфа, теперь холодил кожу, словно я надела на себя мокрый саван. Шлейф мягко шуршал по ступеням –
Я замерла перед высокими двойными дверями столовой. Оттуда не доносилось ни звона приборов, ни гула голосов, ни аромата жаркого. Тишина была стерильной, вакуумной. Я толкнула тяжелое дерево и вошла.
Зал был залит приторным, медовым светом сотен свечей. Они стояли в массивных бронзовых канделябрах, похожих на когтистые лапы хищных птиц. Пламя не дрожало, оно замерло в неподвижном воздухе, хотя я кожей чувствовала, как по ногам тянет кладбищенским сквозняком. Огромный стол из мореного дуба, накрытый на четверых, выглядел в центре этого зала как алтарь.
Остальные уже были там. Они сидели неподвижно, словно манекены, выставленные в витрине антикварной лавки.
Мужчина среднего возраста, в своем безупречном костюме, методично вертел в пальцах тяжелый серебряный нож. Отражение пламени плясало на лезвии, разрезая его лицо пополам. Та девчушка, бледная до синевы, куталась в ту самую шаль, и её плечи мелко подрагивали. И старик во главе стола – он медленно потягивал вино, и его взгляд был прикован к дверям, будто он отсчитывал секунды до моего появления.
Когда я опустилась на свой стул, тяжелые ножки скрипнули по паркету так пронзительно, что я невольно сжала зубы. Никто не поздоровался. Никто не поднял глаз.
– Добрый вечер, – мой голос, привыкший отдавать распоряжения сотням подчиненных, здесь прозвучал жалко, тускло, словно его обернули в войлок. – Меня зовут Вера Александровна, можно Вера.
Тишина в столовой не просто стояла – она давила на барабанные перепонки, тяжелая и плотная, как слой сырой земли. Я видела, как пламя свечей замерло, превратившись в неподвижные золотые капли. Ни сквозняка, ни звука шагов дворецкого в коридоре, ни даже естественного потрескивания фитилей. Только мое собственное дыхание, которое казалось здесь неуместно громким, почти святотатственным.
Я сглотнула, чувствуя, как гортань царапает сухая корка. Во рту пересохло так, будто я несколько часов глотала книжную пыль.
– Скажите, – я подалась вперед, и шелк моего изумрудного платья протестующе зашуршал о край дубового стола. Я едва не задела тяжелый бокал, в котором густое темное вино казалось застывшим куском обсидиана. – Что в ваших номерах? У меня там… там мои вещи. Вещи из прошлого, которые физически не могли здесь оказаться. Фотографии, одежда… старые страхи. А что у вас? Почему вы молчите?
Мой вопрос повис в воздухе, не встретив ни сочувствия, ни удивления. Я смотрела на них – на этих троих, ставших моими невольными сотрапезниками в этом театре абсурда. Они напоминали восковые фигуры, которые забыли убрать после выставки.
Мужчина, сидевший напротив меня, медленно, с каким-то механическим, ржавым усилием отложил тяжелый серебряный нож. Он звякнул о тонкий фарфор, и в этой ватной тишине звук показался мне пронзительным криком раненого зверя, попавшего в капкан.
Его лицо, высеченное из серого, пористого гранита, потемнело. Под глазами залегли иссиня-черные тени, а глубокие складки у рта выдавали выжженный, потухший взгляд человека, который слишком долго и пристально смотрел в бездну, пока та не начала смотреть в него. Я похолодела под его тяжелым взором.
– Я Марк, – коротко бросил он. Его голос был сухим и ломким, как треск веток, замерзающих на лютом морозе. – И да, Вера, ты здесь не одна такая «особенная». Отель никого не обделяет вниманием. Он щедр на воспоминания, от которых хочется содрать с себя кожу.
Он на мгновение замолчал, и я увидела, как его крупные, узловатые пальцы судорожно сжали край белоснежной скатерти, сминая безупречный лен в бесформенный ком. В этом жесте было столько подавленной агрессии и бессилия, что мне захотелось отодвинуться вместе со стулом.
– Там, наверху, на моей огромной, идеально заправленной кровати стоит старый кожаный портфель, – продолжил он, и его кадык дернулся. – Тот самый, с которым я, сопляк из провинции, приехал завоевывать этот город двадцать лет назад. Гнилая, потрескавшаяся кожа, сломанная защелка, которую я когда-то пытался починить проволокой… я помню этот запах дешевого дерматина и пота. Он пустой, Вера. Совершенно пустой. Только на самом дне лежит одна-единственная вещь – старая, пожелтевшая газета. Заголовок о банкротстве моей первой компании. Та самая статья, после которой мой отец слег с инфарктом. Потому что я, великий стратег, вложил все его жизненные сбережения в этот проклятый мыльный пузырь.
Марк поднял на меня взгляд, и я увидела в его зрачках отражение сотен свечей. Но они не горели там – они тонули в липкой, черной воде.
– В моем номере пахнет тем самым инфарктом, – добавил он тише, и его голос сорвался на шепот, от которого по моей спине побежали мурашки. – Лекарствами, жженым пластиком и разочарованием. Отель хочет, чтобы я снова и снова открывал этот пустой портфель, надеясь найти там хоть что-то, кроме своей вины. Но там только пустота. И она растет с каждым часом.
Сидящая рядом с ним девушка вздрогнула так резко, что задела локтем нож. Серебро со звоном упало на пол, исчезнув в густой тени под столом, но никто даже не пошевелился, чтобы его поднять. Она была хрупкой, почти прозрачной, словно её фигуру вырезали из папиросной бумаги. В её огромных глазах плескался первобытный, животный страх, какой бывает у существа, загнанного в угол. Её кожа казалась тончайшим фарфором, покрытым сетью едва заметных, но смертельных трещин.
– А у меня…у меня…Я...Лиза – начала она, и её голос был похож на шелест сухой листвы. – У меня в номере платье с выступления. Мое последнее платье. И звук… я постоянно слышу звук бегущих шагов в коридоре, прямо за дверью. Быстрый, дробный топот. Но когда я набираюсь смелости и открываю дверь – там никого. Только пустой коридор и запах пыли.
Она замолчала, с силой прижав ладони к вискам, словно пыталась физически заглушить этот воображаемый топот ног, который продолжал звучать в её голове.
Я перевела взгляд на четвертого – того самого старика. Он сидел во главе стола с такой невозмутимостью, будто находился на званом обеде в британском посольстве, медленно потягивая вино, смакуя каждый глоток. Он не представился официально, он просто был здесь, наблюдая за нашими излияниями, как опытный энтомолог наблюдает за редкими насекомыми, приколотыми стальными булавками к картонной подложке.
– Вы все ищете логику в месте, где она умерла первой, – внезапно произнес он. Его голос был низким и вибрирующим, он заставил пламя всех свечей в зале синхронно качнуться, словно от порыва ветра. – Отель не показывает вам прошлое, Вера. Это было бы слишком просто. Он показывает вам то, кем вы стали, когда решили, что успех важнее совести. Что цифры важнее людей. Отель – это зеркало, которое не льстит. Приятного аппетита, господа. Мясо сегодня особенно удалось. И я – Аркадий Семенович, к вашим услугам.