Юлия Мэркулеску-Никулина – Отель для тех, кто сдался (страница 2)
«Психологический тренинг? – мелькнула мысль. – Какое-то элитное ретрит-пространство? Адам мог устроить это как проверку? Нет, слишком сложно даже для него».
Я сделала несколько неуверенных шагов в глубь холла. У камина, в котором ревели огромные поленья, сидели люди. Мужчина лет сорока пяти в безупречном костюме от итальянского дизайнера. Он непрестанно ходил вдоль стены, прижимая к уху телефон – такой же мертвый, как и мой. Его губы шевелились, он спорил с кем-то невидимым, его лицо было багровым от напряжения. Он был так поглощен своей воображаемой сделкой, что даже не повернул головы в мою сторону.
Рядом, в глубоком кресле с высокой спинкой, сжалась девушка. Совсем молодая, почти ребенок. Она куталась в тонкую шаль и смотрела в огонь взглядом, в котором я прочитала абсолютную, выжженную пустоту. Так смотрят люди, которые потеряли всё и больше не боятся даже смерти.
И старик. Он сидел в самом темном углу, сжимая в руке бокал с темно-красной жидкостью. Его взгляд был направлен прямо на меня. В нем не было сочувствия, только бесконечное, мудрое и злое любопытство.
В центре зала, на низком мраморном столике, стоял серебряный поднос. На нем – четыре фарфоровые чашки. Над каждой поднимался тонкий завиток пара. Четверо. Трое сидят здесь. Четвертая – я.
«Идеальный тайминг, – подумала я, судорожно сглатывая. – Они просчитали время моего прибытия. Они знали, когда я дойду». Эта мысль должна была успокоить мою рациональную часть, но вместо этого она вызвала приступ тошноты.
– Кто эти люди? – я обернулась к дворецкому, который уже держал в руках мое промокшее пальто.
– Постояльцы, – ответил он. – Такие же заблудшие души, как и вы. Те, кто думал, что они управляют миром, пока мир не решил показать им обратное.
– Слушайте, мне не нужны ваши философские сентенции, – я попыталась вернуть себе тон хозяйки положения. – Скажите, где здесь ванная. Я хочу привести себя в порядок и уйти. Я найду дорогу пешком, если потребуется.
Дворецкий лишь слегка приподнял бровь. – Ваши вещи уже в номере, Вера Александровна. Номер 402. Наверху, в конце коридора. Ужин будет подан ровно через тридцать минут. Постарайтесь не опоздать
Я смотрела, как он бесшумно растворяется в темноте лестничного пролета. Его слова – «ваши вещи уже в номере» – эхом отозвались в моей голове. У меня не было вещей. Моя сумка осталась в машине. Каким образом мои вещи могли оказаться в номере 402?
Я посмотрела на свои руки. Они всё еще дрожали. Но теперь это был не только холод. Это был страх. Тот самый первичный, животный ужас, который не лечится ни логикой, ни деньгами, ни антидепрессантами.
Я начала подниматься по лестнице, и каждый мой шаг отдавался в пустом холле, как удар молота по наковальне.
ГЛАВА 2
Лестница была бесконечной. Каждая ступень из темного, почти черного дуба казалась выше предыдущей. Мои ноги, всё еще не отошедшие от ледяного оцепенения, двигались механически, словно я была марионеткой, которую тянет за невидимые нити чья-то костлявая рука. Паркет под ногами больше не скрипел – он издавал тихий, влажный звук, похожий на вздох человека, которому перерезали горло.
Я опиралась на перила. Холодная медь обжигала ладонь. Я смотрела на свои пальцы – костяшки побелели, кожа вокруг ногтей покраснела от мороза. На безымянном пальце остался след от обручального кольца – тонкая, едва заметная полоска более светлой кожи. Я сняла его два года назад, в тот самый день, когда Андрей захлопнул за собой дверь нашей стерильной квартиры. Я помню, как швырнула это золото в ящик с бижутерией, чувствуя не боль, а странное, пугающее облегчение. Теперь мне казалось, что эта светлая полоска на пальце пульсирует, напоминая о том, что я предала.
«Ты просто переутомилась, Вера, – шептала я себе, вглядываясь в густые тени на лестничных пролетах. – У тебя шок. Посттравматический синдром. Мозг защищается, подменяя страшную реальность этой викторианской фантасмагорией. Сейчас ты дойдешь до номера, ляжешь, и к утру действие адреналина пройдет».
Но коридор четвертого этажа встретил меня не тишиной, а тяжелым, почти осязаемым присутствием чего-то чужого. Потолки здесь были ниже, чем в холле, и стены, обтянутые темно-бордовыми обоями с золотым тиснением, словно сдвигались, стоило мне отвести взгляд. Воздух стал плотным, в нем отчетливо слышался запах старых книг, застоявшегося ладана и… хлорки. Того самого едкого запаха, который пропитал мою жизнь в те месяцы, когда я боролась за право просто дышать без аппарата.
Я шла мимо дверей. 400. 401. На каждой – латунная табличка, отполированная до блеска. Наконец, 402.
Я замерла перед дверью. Рука, зависшая над ручкой, дрожала так сильно, что я вцепилась в подол своего мокрого пальто. «Ваши вещи уже в номере», – голос дворецкого прозвучал в моей голове с новой силой. Это невозможно.
Я толкнула дверь. Она открылась бесшумно, без единого звука, приглашая меня внутрь.
Комната была залита мягким, призрачным светом. Окна были зашторены тяжелым бархатом, и я не могла понять, какой сейчас час. Но не это заставило мое сердце пропустить удар.
В центре комнаты, на резной подставке для багажа, лежал мой чемодан и он был открыт.
Я подошла ближе, чувствуя, как ватные ноги подкашиваются. Внутри лежало платье. Шелковое, изумрудного цвета, со шлейфом и открытой спиной. Мое «счастливое» платье. Я надевала его всего один раз – на благотворительный вечер пять лет назад, когда Андрей впервые признался мне в любви перед сотней гостей. После развода я была уверена, что сожгла его вместе со всеми фотографиями. Я помню запах гари в камине, помню, как шелк плавился, превращаясь в черные липкие комки.
Но вот оно. Лежит передо мной. Без единой морщинки. От него пахло моими старыми духами, которыми я перестала пользоваться после операции, потому что они казались мне слишком тяжелыми, слишком «живыми».
Я коснулась ткани. Холодный шелк скользнул по пальцам, и я вскрикнула, отдернув руку. На дне чемодана лежала фотография. Черно-белый снимок в простой деревянной рамке. На нем – мы с Андреем на набережной в Ницце. Он смеется, закинув голову, а я смотрю в камеру с таким выражением лица, которое я давно разучилась носить. Лицо женщины, которая не знает слова «рентабельность». Лицо женщины, которая просто счастлива.
Рамка была треснутой. Трещина проходила ровно через мое сердце.
– Нет… – выдохнула я в пустую комнату. – Этого не может быть. Это бред. Галлюцинация.
Я резко обернулась, ища выход, ища подвох, камеру скрытого наблюдения – что угодно, что вернуло бы меня в материальный мир. Но вместо этого я увидела комод. На нем, в строгом порядке, стояли баночки с моими лекарствами. Теми самыми, которые я глотала втайне от всех, чтобы не сойти с ума от панических атак. Рядом лежала моя записная книжка. Старая, в кожаном переплете, которую я вела во время химиотерапии.
Я открыла её на случайной странице.
Чернила были свежими. Я провела пальцем по буквам, и они слегка размазались, оставив на коже черный след.
Я бросилась к окну, сорвала тяжелые шторы. Я ожидала увидеть метель, деревья, дорогу… Но за стеклом была пустота. Не черная ночь, не белое снежное поле. Там было серое, безликое ничто. Оно не имело глубины, оно не имело формы. Казалось, отель висит в вакууме, оторванный от времени и пространства.
Я почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Я бросилась в ванную комнату, надеясь умыться ледяной водой и прийти в себя.
Ванная была облицована белым мрамором. Огромное зеркало в золоченой раме занимало всю стену. Я включила кран, и вода хлынула с пугающим напором. Она была горячей. Почти кипятком. Пар мгновенно заполнил маленькое пространство, оседая каплями на зеркале.
Я плеснула водой в лицо, смывая остатки грима, смывая колючий холод метели. Когда я подняла голову и посмотрела в зеркало, я не увидела своего отражения.
Вернее, отражение было. Но оно не повторяло моих движений. В зеркале стояла я, но без волос. Та Вера, которой я была три года назад. С ввалившимися глазами, бледная, с кожей, похожей на пергамент. На ней была больничная сорочка. Отражение смотрело на меня с такой невыносимой тоской, что я зажмурилась и закричала, закрывая лицо руками.
– Уходи! Уходи! Это не я! – мой крик захлебнулся в густом паре.
Когда я снова открыла глаза, зеркало было просто зеркалом. В нем отражалась я – успешная женщина, с растрепанными волосами и диким взглядом. Но на стекле, поверх конденсата, была выведена надпись. Словно кто-то провел пальцем по запотевшему стеклу:
«ТЫ ВСЁ ЕЩЕ ПРЯЧЕШЬСЯ, ВЕРА?»
Я вылетела из ванной, задыхаясь. Комната казалась мне клеткой. Каждый предмет здесь был уликой. Отель не просто «привез» мои вещи. Он выпотрошил мою память, он вытащил всё то, что я пыталась похоронить под слоями успеха, денег и власти.
Я подошла к шкафу. Дверца была приоткрыта. Внутри висел мой темно-синий пиджак. Тот самый, в котором я провалила презентацию всей своей жизни перед советом директоров. Тот день, когда я впервые почувствовала, что почва уходит из-под ног, когда цифры на слайдах вдруг превратились в бессмысленные черные пятна. Я коснулась ткани – она была влажной и холодной, словно я только что пришла с улицы под дождем.