Юлия Машинина – Проклятие Камней Жизни (страница 4)
Мальчик казался воплощением жизни, которой уже не было в этих стенах. Румянец на его щеках был ядреным, как у спелого яблока, а не томным и наведенным, как у придворных щеголей. Светлые волосы, выгоревшие на солнце, растрепались от тренировки и вихрем торчали в разные стороны, а в их прядях застряла пара соломинок от чучел. Его глаза, цвета летнего неба, сияли таким искренним восторгом, что на мгновение даже мраморные лики предков на стенах будто смягчились. Он был весь – движение, шум, энергия, так контрастирующая с затхлой, застывшей атмосферой тронного зала.
– Дедушка! – мальчик ворвался в зал, словно весенний ветер, сметающий осеннюю паутину. – Пятьдесят ударов! Без единой ошибки! Даже суровый мастер Гаррен похвалил!
Амар ощутил, как что-то теплое и живое шевельнулось в его иссохшей, промерзшей груди. Эдрик. Не просто внук. Его последняя надежда. Его тихое, чистое искупление.
– Молодец, мальчик мой, – король кивнул, и его голос, обычно скрипучий и сухой, на мгновение стал мягче, обрел отзвук почти забытой нежности.
Ориан механически, почти не глядя, похлопал сына по плечу, его взгляд был устремлен куда-то вдаль, за стены дворца, где плелись его собственные сети. В этот момент Оши сделал шаг вперед. Его массивная, грузная фигура заслонила свет, и холодная тень легла на Эдрика, на мгновение погасив его сияние. Тень была такой же четкой и неумолимой, как предзнаменование. Мальчик невольно смолк и вздрогнул, инстинктивно почувствовав исходящую от генерала угрозу.
– Ваше величество, – голос генерала прозвучал, словно скрежет стали о надгробную плиту, – а что с предложением Лимара? Горкейлийцы согласны на переговоры?
Воздух в зале, только что наполненный светом и энергией Эдрика, внезапно застыл, стал тягучим и плотным, как смола. Даже мальчик замолк, инстинктивно почувствовав, как атмосфера сменилась с отеческой теплоты на ледяную политическую расчетливость. Его взгляд, слишком взрослый и понимающий для его возраста, метнулся от деда – к отцу, застывшему в мнимой небрежности, – и остановился на генерале, чья тень, казалось, поглотила весь свет в помещении.
Амар медленно поднял голову. Позвонки его хрустнули, словно переплеты древнего фолианта, который слишком долго не открывали.
– Они согласятся. Рано или поздно, – король пожал плечами с нарочитой, почти театральной небрежностью, но его пальцы, узловатые и бледные, с такой силой вцепились в нефритовые подлокотники трона, что суставы побелели, выдавая немое напряжение. Это был жест человека, цепляющегося за последнюю опору.
Эдрик замер, затаив дыхание. Он не понимал тонкостей дипломатических игр, но кожей чувствовал: в этих нескольких фразах о переговорах скрывается нечто огромное и неизбежное. Что-то, что перевернет его мир и решит его судьбу. Тишина в зале была красноречивее любых слов.
Мила стояла в душной, пропитанной запахом крови, жареного мяса и дыма кухне. Жар от очага обжигал лицо, но внутри у неё было холодно, словно в склепе.
Рита, повариха с руками, иссечёнными ожогами и мозолями, вцепилась в край грубого стола так, что суставы её пальцев побелели.
– Чего мы ждём? – её шёпот был грубым, хриплым, как скрип ржавых петель. – Он с каждым днём становится всё опаснее! Вчера снова избил слугу за холодный суп. Завтра… Завтра он может дойти и до нас.
– Его смерть должна быть… безупречной, – Мила подняла глаза, и в их глубине отразилось пламя очага, но горело там нечто иное – холодная, расчётливая ярость. – Если поспешим, у Короля Амара возникнет «благородное» желание посадить на трон его столичного кузена. Чтобы трон…
– Остался в руках женщины? – Рита закусила губу до крови, и капля алой выступила на её бледной коже. – Бездетной вдовы? В истории королевства такого не бывало! Нас сожрут, как стаю овец!
Мила позволила уголкам губ дрогнуть в подобии улыбки, лишённой всякой теплоты.
– Бывало. В летописях Тёмных веков, – её голос стал тише, но твёрже, словно отточенный клинок. – Поверь мне, я скоро буду править южными землями. Не как регентша. Как княгиня.
Рита внезапно схватила Милу за запястье, оставив на нежной коже белые отпечатки муки и страха.
– А потом что? – её дыхание пахло луком, потом и отчаянием. – В тебе нет королевской крови! Они никогда не примут тебя! Ты не сможешь удержать трон без наследника! Без сына!
Мила не отдернула руку. Она наклонилась так близко, что их лбы почти соприкоснулись, а взгляды скрестились в упор.
– Я никогда не позволю, чтобы ещё один Влад появился на свет, – прошипела она, и её слова тонули в треске дров, как трупы в болоте. – Если понадобится… есть травы, которые не только предотвращают, но и прерывают. Я изучила этот вопрос вдоль и поперёк.
Ребенок…
Её собственная рука, будто против её воли, легла на плоский, безжизненный живот. Под ладонью не было ни трепета, ни надежды. Лишь холодная, стальная решимость. Там, в этой тишине, никогда не будет биться ещё одно жестокое сердце. Никогда. Она скорее сама ляжет в могилу, чем родит нового тирана. Её наследием будет не плоть и кровь, а власть, вырванная зубами, и покой, купленный ценой преступления.
Мила была так беспрекословна, не смотря на то, что в последние годы словно кто-то подменил саму природу. Тишина – неестественная, зловещая, всепроникающая – опустилась на земли от заснеженных ущелий до туманных побережий. Она поселилась в самых стенах домов, вытеснив собой самую суть жизни. Мир затаился, замер в немом ожидании, и это молчание было страшнее любого вопля.
Там, где ещё недавно звенели детские голоса и слышался топот маленьких ног, теперь лишь скрипели на ветру пустые деревянные качели, раскачиваемые невидимой рукой.
В златоглавых дворцах Горкейлии роскошные колыбели из красного дерева и слоновой кости густо покрывались пылью в покоях наследников, что так и не появились на свет. Королевские акушерки, ещё недавно осыпаемые золотом и почестями, теперь перебивались скудными подачками, втирая мази от подагры в распухшие суставы стареющих вельмож.
В убогих хижинах Юланколии женщины, собравшись у колодцев, перешёптывались, украдкой, с суеверным страхом касаясь своих плоских, безжизненных животов. Их матери рожали по семеро, бабки – по девять. А теперь даже сильнейшие отвары из корня мандрагоры, что готовили деревенские знахарки, оказывались бесполезны. Жизнь уходила из мира, как вода в песок.
Учёные мужи в своих высоких башнях из чёрного стекла лихорадочно перебирали древние свитки. Их перья, зазубренные от напряжения, яростно скрипели по пергаменту, выводя всё новые и всё более безумные теории о влиянии звёзд, порче воздуха и гниении почв, пока за их узкими окнами один за другим угасали великие родовые линии.
Шаманы в звериных шкурах, с лицами, исчерченными сажей и страданием, выли на бледную луну, неистово потрясая своими трещотками:
– Антланты гневаются! Они отвернулись от нас! Они отбирают души нерождённых обратно в вечность!
Но когда их, заламывая руки, спрашивали, как умилостивить древних богов, те лишь бессильно качали головами, и в глубине их затуманенных глаз читался немой, животный ужас перед чем-то, что было выше их понимания.
А князья…
Они собирались на тайные советы в дымных залах, где дорогое вино смешивалось на вкус со страхом и холодным потом.
– Кто будет вести наши армии? – звучал шёпот, полный отчаяния. – Кому мы передадим наши мечи? Кого сажать на троны через двадцать лет?
Их перстни с гербами глухо стучали по полированному дубу, пока за окнами, в пустых дворах, оставшаяся молодёжь учила уже не детские песни, а точить мечи и смотреть на горизонт с немым вопросом.
Страх, тяжёлый и невысказанный, витал над немыми колыбелями. И эти пустые люльки становились зловещим зеркалом грядущего. Зеркалом, в которое никто не смел заглянуть, боясь увидеть в нём своё собственное, окончательное и бесплодное, отражение.
Для Риты, тридцать лет носившей в груди ноющую, выскобленную пустоту, тридцать лет молившейся каждой известной и забытой богине, слова княгини резали душу острее зазубренного ножа.
«Выбросить… Прервать…» – эти слова звенели в её ушах, словно погребальный колокол. – «Выбросить дар, о котором я молюсь каждую ночь, ради которого отдала бы всё, вплоть до последнего вздоха…»
Она смотрела вслед уходящей княгине, и в её глазах, привыкших к дымке печи, стояли слёзы бессильной ярости и горькой, всепоглощающей жалости к самой себе. Её пальцы, шершавые и покрасневшие от работы, сами собой, повинуясь древнему инстинкту, сложились в запретный, тайный жест – двойную спираль, знак защиты от дурного глаза и чужой злой воли.
Она не желала зла Миле. Нет. Она отчаянно, до дрожи в коленях, хотела защитить тот призрачный, несбыточный миг, ту единственную возможность, которую княгиня так легко, так страшно отбрасывала. Она пыталась оградить саму идею материнства, ту самую, что обошла её стороной, от холодного приговора, только что прозвучавшего в душной кухне. Это был жест отчаяния, щит, возведённый не против человека, а против самой безысходности, что пожирала мир.
Мила подошла к окну, прижав ладони к холодному камню подоконника. Внизу, под крутым обрывом, притихший городок лежал в лунных объятиях – серебристый, хрупкий, как сон.