Юлия Март – Дорогой Санторини (страница 17)

Рука с карандашом сама скользила по бумаге. Линии, изгибы, волны. Камень, обвитый металлом, как водоросли обвивают скалу. Серьги, похожие на морскую пену. Колье, напоминающее дорожку лунного света на воде.

Я рисовала и рисовала, не замечая времени. Страницы заполнялись эскизами, идеями, пометками. Это было похоже на лихорадку – творческую, сладкую, давно забытую.

Очнулась я от того, что за кровать заглянула Даниэла. Громко заглянула.

– Элина! Ты забилась как мышь! Я два раза заходила в каюту и тебя не нашла! Я тебя уже обыскалась!

Я подняла на нее рассеянный взгляд.

– А? Что?

– Гости разошлись, персонал убирает нижнюю палубу, на верхней никого нет. Мы уезжаем через пятнадцать минут. Яхта возвращается в порт. – Даниэла плюхнулась на кровать рядом со мной и заглянула в блокнот. – Ого! Ты почти весь блокнот изрисовала!

– Да, – я посмотрела на свои эскизы и сама удивилась. – Это всё пришло само. Как будто открылось что-то.

– Элина, ты маньяк, – Даниэла листала страницы. – Я всегда это знала. Просто прячешься за маской тихони, а внутри ты просто монстр творческого потока. Это надо показать Леонардо. Он оценит.

– Что? Нет!

– Да. Обязательно. Про него тоже говорят, что он маньяк. Будет два маньяка. Минус на минус даёт плюс. Кстати о плюсах...

Она откинулась на кровати и загадочно улыбнулась.

– Что? – насторожилась я.

– Второй маньяк только что выловил меня, пока я как очумелая бегала и искала тебя по всей яхте, и сказал, что хочет, чтобы я стала официальным фотографом его ювелирного дома. На месяц, правда. Впереди много презентаций и светских событий.

Я уставилась на нее.

– Даниэла, это же «крутой промоушн», как говорит наша Динара.

– Ага. Крутой, – согласилась она. – Но я даже не знаю, как это расценивать: то ли признание моего фототаланта, то ли... признание моего ассистента.

Я почувствовала, как краснею. Щеки будто загорелись.

– Что ты имеешь в виду?

– Что я имею в виду? – Даниэла посмотрела на меня с иронией. – Ты серьезно? Он мог нанять любого фотографа в Европе. А выбрал меня, после того как увидел тебя в качестве моего ассистента. И после того, как вы протанцевали полвечера.

– Мы не протанцевали полвечера! – возмутилась я, но голос предательски дрогнул. – Это был один танец. И разговор.

– Который длился минут двадцать, – поддела Даниэла. – Я засекала.

– Ты не могла засекать, ты была с Ильей!

Я осеклась, потому что только сейчас заметила на шее у Даниэлы небольшой, но отчетливо видный засос. Темно-вишневый, чуть ниже уха.

– Даниэла, – медленно сказала я. – Это что?

Даниэла машинально коснулась шеи и поморщилась.

– А, это... ерунда.

– Илья? – догадалась я.

Даниэла отмахнулась, но уголки губ дрогнули в улыбке.

– Ты же говорила, что тебе не нужен мальчик! – напомнила я.

Даниэла резко встала и начала с громко застегивать молнию на своем огромном рюкзаке.

– Мне же надо было как-то скоротать время, пока вы там ворковали! – бросила она через плечо.

– Ничего себе, ты скоротала! – я подошла ближе, рассматривая синяк. – Этот синяк будет проходить минимум неделю!

Даниэла шагнула к зеркалу и критически оглядела свое отражение.

– Вот поэтому я и не люблю мальчиков, – вздохнула она. – Они ещё слишком любят метить территорию. Хватают, как последний шанс. Не умеют ласково.

– Или просто ты на него так действуешь, – предположила я.

– Или просто он лох неопытный, – парировала Даниэла, но в голосе не было злости. Скорее, снисходительность. И… нежность? Или мне показалось?

Даниэла подхватила два рюкзака и вручила мне.

– Держи. Нам пора.

– Неееет! Опять эта тяжесть! – простонала я. – Может, Илья нам поможет?

– Больше никакого Ильи, – отрезала Даниэла. – Мавр сделал своё дело, Мавр дело запорол. Сами справимся.

Я предпочла не уточнять, что она имела в виду. Мы вышли из каюты и направились к трапу. Яхта уже причаливала к марине, и в темноте было видно, как суетятся матросы, готовясь швартовать судно.

На палубе ожидали швартовки яхты те из гостей, кто не отплыл до этого на своих катерах, а также пара моделей и люди из обслуживающего персонала. Леонардо на палубе не было. Я поймала себя на том, что ищу его взглядом, в надежде увидеть перед уходом, и тут же одернула себя.

– Хватит, – шепнула я себе. – Работа. Теперь только работа.

Следующая неделя пролетела как один долгий, изнурительный и прекрасный день.

Я вставала в четыре утра, принимала душ, ехала в Периссу, глядя на звезды, и к пяти уже была в мастерской Панайотиса. Мы работали до часа дня, потом я возвращалась в отель, падала на кровать, спала пару-тройку часов во время сиесты, вставала, опять принимала душ, мчалась в мастерскую к пяти часам дня, оставалась там до вечера, работала с металлом, доводила до ума идеи, шлифовала детали. Возвращалась в отель уже около десяти вечера и падала без сил.

Панайотис был доволен.

– Ты горишь, – сказал он как-то, глядя на мои руки, которые едва успевали за мыслями. – Это хорошо. Огонь даёт свет.

Я не рассказывала ему о Леонардо. Не рассказывала никому. Мадина звонила каждый день, но я отмахивалась: «Работа, потом». Динара писала в чат, но я отвечала односложно, что создаю коллекцию и учусь. Даже с Даниэлой, которая теперь моталась по съемкам дома Бьянки, мы почти не виделись.

Я сознательно загружала себя до изнеможения. Чтобы не думать. Чтобы не чувствовать. Чтобы не вспоминать ни о Дмитрии, ни о Леонардо. Как будто после той лунной ночи на яхте в меня вошло то, что древние греки называли «священным безумием»: настолько сильной потребностью творить и создавать, что она вытеснила из моей жизни всё остальное. Вообще всё. Оставив только уроки у Панайотиса.

– Смотри сюда, – Панайотис пододвинул ко мне маленькую медную пластину, на которой был выгравирован сложный орнамент. – Это не просто узор. Это язык.

Мы сидели в его мастерской, залитой первыми лучами солнца. За окном просыпалась Перисса, но здесь, среди инструментов и заготовок, время текло иначе – медленно, сосредоточенно, как расплавленный металл.

– Астис, – начал Панайотис, проводя пальцем по линиям, – родился здесь, на Кикладах. Три тысячи лет назад. Островитяне заметили, что морская соль и ветер создают на камнях причудливые узоры, и попытались повторить их в металле.

– То есть это не просто филигрань? – спросила я, рассматривая тончайшее плетение.

– Филигрань есть везде, – кивнул он. – В Италии, в Индии, в России. Но астис – только здесь. Видишь различия?

Я неопределённо повела плечом.

– Филигрань – это техника, – объяснил Панайотис. – Скрутил проволоку, спаял, получил узор. А астис – это философия. Смотри.

Он взял тончайшую серебряную нить и начал работать. Его пальцы двигались с удивительной плавностью, будто он не металл сгибал, а рисовал акварелью.

– В астисе нет прямых линий, – говорил он. – Только волны, только изгибы. Потому что наши предки смотрели на море и видели, что оно никогда не бывает прямым. Оно дышит, движется, живёт.

Я завороженно следила за его руками. Проволока изгибалась, ложилась витками, переплеталась сама с собой.

– Каждый элемент что-то значит, – продолжил Панайотис. – Спираль – это бесконечность жизни. Волна – это путь. Круг – это солнце, защита. Когда ты делаешь астис, ты не просто создаешь украшение. Ты рассказываешь историю.

– Какую историю? – спросила я.

– Свою. – Он поднял на меня глаза. – И того, кто будет носить эту вещь. Потому что настоящий мастер вкладывает в каждое изделие частицу души. Без этого астис мертв.

Он отложил проволоку и взял готовое кольцо – тонкое, почти невесомое, с узором, напоминающим морскую пену.

– Видишь эти промежутки? – он показал на крошечные зазоры между витками металла. – Это воздух. Это свет. Это море. Без них украшение было бы тяжелым, душным. А так – оно дышит.