Юлия Мадора – «Сказать все…»: избранные статьи по русской истории, культуре и литературе XVIII–XX веков (страница 37)

Ответ известен давно: коммерческая литература Булгарина, Греча, Сенковского и им подобных. В то время, когда Пушкин почувствовал первые признаки читательского охлаждения, в 1829 году, Булгарин издал своего «Ивана Выжигина», затем «Петра Ивановича Выжигина», «Димитрия Самозванца», другие романы и повести. Спрос оказался больше обычного: за пять дней разошлось 2 тысячи экземпляров «Ивана Выжигина», а в течение двух лет до 7 тысяч. В то время как Пушкин своими сочинениями и журналистскими предприятиями не мог поправить собственных дел, Булгарин и Греч, продолжая издавать «Северную пчелу» и «Сына отечества», получали в год чистого дохода около 20 тысяч рублей серебром.

Причина временного успеха булгариных довольно понятна, об этом говорилось не раз: потакание примитивным вкусам тех, кто выучился грамоте, но не чтению, кому Пушкин, Карамзин чужды, «трудноваты». Примитивные авантюрно-нравоучительные сюжеты с умелым заимствованием некоторых достижений «большой литературы» (развертывание действия в современной России, поверхностный интерес к жизни народа и т. п.).

Большую активность Пушкина и его друзей в осмеивании Булгарина, обстрел его эпиграммами, презрительными прозвищами объясняли нередко тем, что Пушкин был задет лично (прямые и косвенные доносы Булгарина, насмешки над предками поэта, вызвавшие «Мою родословную», и т. п.). Конечно, это объяснение необходимое, но недостаточное: ничтожность Булгарина — литератора и человека контрастировала с энергией противобулгаринских ударов. Высказывалось мнение об огорчении пушкинского круга удачами Булгарина на книжном рынке; да, разумеется, и это было — поэт преимущественно писал о нечистых приемах «грачей-разбойников» (Булгарина и Греча) в их борьбе с конкурентами, пытался «доказать правительству, что оно может иметь дело с людьми хорошими, а не с литературными шельмами, как досель сие было».

И все же чего-то не хватало при разборе причин, зачем Пушкин (а вместе с ним и за ним несколько литературных поколений) так много внимания уделял лицу, как будто совсем того не заслуживающему[101].

Несколько лет назад Д. А. Гранин выдвинул гипотезу, что Пушкин видел в Булгарине тип, во многом сходный с образом Сальери.

Ряд несомненно совпадающих черт у Булгарина и отрицательного героя «маленькой трагедии», однако, не перекрывал слишком уж разительных отличий; сам автор гипотезы отмечал, что «Сальери велик — Булгарин мелок, Сальери боготворит искусство — Булгарин торгует им бессовестно и корыстно. Сальери способен убить — Булгарин написать донос. Пушкин относится к Сальери с интересом, сатанинская философия Сальери — достойный противник; Булгарина Пушкин презирает»[102].

Согласимся с тем, что Пушкин действительно видел в Булгарине тип, но не столько художественный, человеческий, сколько исторический. Сам по себе Булгарин-литератор ничтожен, но как социальное явление заметен, важен.

Булгарин и его круг всячески подчеркивали свою «народность», противопоставляя ее «аристократизму» Пушкина, Вяземского, Карамзина.

Вопрос о народе был первейшим для Пушкина, открывавшего народную стихию в «Борисе Годунове», «Дубровском», «Истории Пугачева». Вопрос о народе был проблемой декабристов, Чаадаева, Белинского, Герцена, завтрашних западников, славянофилов.

Наконец, именно в начале 1830‐х годов народ был замечен правительственными идеологами, среди которых Булгарин не последний… Усилия Булгарина можно определить (условно употребляя позднейшие термины) как попытку создания массовой культуры в домассовый ее период.

60 миллионов

Народ, по словам Герцена, представлялся в ту пору «спящим озером, подснежных течений которого никто не знал… Государство оканчивалось на канцеляристе, прапорщике и недоросле из дворян; по другую сторону были уже не люди, а материал, ревизские души, купленные, всемилостивейше пожалованные, приписанные к фабрикам, экономические, податные — но не признанные человеческими».

В ту же пору начальник III отделения Л. В. Дубельт заносит в дневник свои довольно откровенные суждения о мужике, без сомнения сходные с подобным же взглядом его «коллег»: «Отчего блажат французы и прочие западные народы?.. Оттого, что у них земли нет, вот и вся история. Отними и у нас крестьян и дай им свободу, и у нас через несколько лет то же будет… Нет, не троньте нашего мужичка, а только подумайте об том, чтобы помещики с ними были милостивы… тогда мужичок наш будет и свободен и счастлив»[103].

Итак, народ, живущий своей жизнью, сохраняющий приверженность к старине, — необходимое условие самодержавной власти: откровенная версия так называемой теории официальной народности в изложении одного из главных ее практиков!

В работах о Пушкине, полагаем, еще недостаточно учитывается влияние на всю общественную, политическую, литературную атмосферу 1830‐х годов того нового идеологического курса, который был провозглашен министром народного просвещения С. С. Уваровым, формулы «самодержавие, православие, народность». В декабре 1832 года Уваров во всеподданнейшем отчете по поводу «искоренения крамолы» в Московском университете восхвалял «истинно русские охранительные начала православия, самодержавия и народности, составляющие последний якорь нашего спасения и вернейший залог силы и величия нашего отечества». В 1834 году сходная формула была повторена в циркуляре попечителям учебных округов. «30‐е годы XIX века, — отмечает современный историк, — время оформления „теории“ официальной народности как цельной идеологической доктрины самодержавия, ставшей с тех пор вплоть до 1917 г. его идейным знаменем»[104].

Понятно, мы не имеем цели подробного освещения всей этой проблемы, ограничимся лишь некоторыми общими соображениями.

После 1812 года, по наблюдению Герцена, распался тот союз прогрессивного дворянства и власти, который прежде существовал, пусть и с немалыми трещинами. Все больше не доверяя просвещению, «лучшему дворянству», Александр I в последние годы царствования, по существу, отказывался от просвещенного варианта, забывал «дней Александровых прекрасное начало»; в 1820‐х годах усиливается мракобесие, мистика, гонение на культуру; однако страх перед отпором со стороны просвещения, а также немалая инерция прежнего курса все же давали себя знать в непоследовательности, колебаниях царя, который до конца не совсем отказывался от правительственного просвещенного либерализма и конституционализма.

1825 год разрушил многие устои и традиции. Просвещение все более кажется власти «источником заблуждений», а мыслящее дворянское меньшинство — потенциальным возмутителем. Народ же в целом (речь не идет о столь активной в день 14 декабря «петербургской толпе») — народ не знает, не понимает, не сочувствует мятежным дворянам; мечтая о свободе, земле, по-прежнему верит в «хорошего царя».

Все это подталкивало власть к выбору определенного курса. В 1826–1830 годах уже видны некоторые черты «непросвещенного правления», но окончательный выбор еще не сделан, некоторые слишком торопливые «затемнители» (Шишков) отставлены; согласно Пушкину еще «правительство действует или намерено действовать в смысле европейского просвещения».

Вскоре же после 1830 года основой политики объявляется «самодержавие, православие, народность». В этой формуле, как легко заметить, отсутствует слово «просвещение» (а ведь ее объявляет министр народного просвещения!). Отныне в идеологию с особой силой вторгается идея о единстве монарха с верным покорным народом, единстве, противостоящем возможной крамоле со стороны просвещенного меньшинства.

То, что не прошло, было отвергнуто дворянской элитой в 1801 году (непросвещенную систему Павла с радостью заменяют просвещенным абсолютизмом Александра), теперь, на новом витке исторической спирали, возрождается и утверждается.

Между 1801 и 1830 годами пролегла целая историческая эпоха. За это время менялись взгляды основной массы дворянства, напуганного перспективой краха всего крепостнического уклада; развивались и воззрения правящего слоя на народ, на самодержавие. Только при таких условиях могла утвердиться и затем достаточно долго продержаться система, идеологически близкая к тому, что в начале века энергично отвергли отцы и деды «николаевских дворян».

Уваровская триада обрамлялась массой лживых слов о народе и царе («квасной патриотизм», заметит Пушкин, беседуя с П. А. Мухановым 5 июля 1832 года).

Пушкинская записка «О народном воспитании» предлагала в 1826 году просвещение как основной способ улучшения, оздоровления, освобождения; теория официальной народности в 1830‐х годах рекомендует не торопиться…

Отсюда, между прочим, следует ряд известных мер по ограждению университетов от «неблагородных сословий», сокращению «ненужных предметов». Даже простое изучение бюджета Министерства народного просвещения открывает, что в 1805 году из общей суммы государственных расходов в 125 448 922 рубля министерство получало 2 600 934 рубля (2,1 процента). Через 30 лет государственные расходы, естественно, выросли и составили 167 740 976 рублей, суммы же, ассигнованные на просвещение, уменьшились даже абсолютно и составляли лишь 2 060 033 рубля (1,2 процента)[105].

Разумеется, в государственном механизме всякое движение достаточно сложно, неоднолинейно: курс на «народность», идеологическое и финансовое ограничение просвещения не мог отменить известного минимума цивилизованности, необходимого для самой закоснелой системы.