Юлия Ли – Птица с перебитыми крыльями (страница 7)

— Это мое хобби, — он пожал плечом, доставая пачку сигарет. — Кажется, стоило тебя предупредить сначала.

— Нет, не кажется!

Я развернулась и направилась в сторону выхода, доставая телефон, что бы вызвать такси.

— Аля, постой, — Глеб попытался схватить меня за локоть, но я отдернула руку.

— Я хочу домой, — запротестовала я. – Я больше ни минуты здесь не останусь.

— Хорошо, — Глеб убрал обратно пачку сигарет, так и не закурив, и стал что-то набирать в смартфоне. – Я сейчас вызову такси, по дороге домой поговорим.

Он схватил меня за руку и повел через толпу отдыхающих. Приглушенные удары с ринга и крики толпы стали отдаляться, а впереди появился свет, исходящий от дневного солнца. Я облегченно вздохнула, когда мы, наконец, вышли на улицу и, вырвала свою ладонь из руки Леонова.

Когда машина приехала, я с облегчением забралась в салон. Теплый воздух расслаблял, медленная музыка успокаивала. Мы назвали два адреса: первый адрес моего дома, второй, видимо, Глеба.

— Зачем ты этим занимаешься? – я первая нарушила тишину. – У тебя есть запасная жизнь?

— Если бы ты осталась хотя бы на один бой, то поняла бы, как это затягивает.

— Затягивает что? – я развернула корпус тела в сторону Глеба. – Боль?

Я всю жизнь испытывала страх перед болью. Мои родители научили меня бояться ее. Сначала душевную боль мне причиняла мама, а потом – физическую боль причинял отец. И у меня в голове не укладывалось, как кто-то по собственному желанию, может хотеть боли.

— Боль заставляет себя чувствовать живым. И помогает отвлечься от настоящих проблем.

— В ней нет ничего хорошего, что бы делать ее своим хобби, — я отвернулась, вглядываясь в окно.

— Эх, Аля, — вздохнул Глеб, в его голосе слышалась нотка улыбки. – Ты еще слишком маленькая, что бы понять, что боль – это неотъемлемая часть нашей жизни. Она учит любить жизнь.

Я хотела возразить, но лишь резко махнула головой в знак несогласия. Рыжие пряди упали на лицо. Возможно, Глеб был прав, но его правда до меня пока не доходила. Как только отец узнает о моем прогуле, он вновь поднимет руку и боли будет не избежать. В такие моменты, мне меньше всего хочется любить жизнь. А если быть честным, то душа моя на время боли просто умирает.

Максим.

Я приехал на площадку, где будто бы вчера, меня, из моей же бутылки, окатила водой Аля. Эта площадка находилась далеко от моего дома, но именно в тот вечер мне хотелось уйти подальше от места, где было невыносимо оставаться. Становиться ощутимо больно, когда родные стены дома становятся пыточной камерой. Я потер лицо руками, прогоняя от себя нахлынувшие воспоминания о прошедшей неделе. На этот раз, не заходя домой, я сразу пришел сюда, сам не признаваясь себе, что ищу здесь Алю. Это место притягивало меня снова и снова.

Я не мог объяснить, почему ее сердитое лицо так запало мне в душу, почему ее злость казалась мне забавной, а желание вывести ее на эмоции — почти навязчивой идеей.

Тихо вздохнув, я скинул пиджак, закатал рукава рубашки и подошел к турнику и начал подтягиваться, стараясь отвлечься от мыслей о ней. Но даже ритмичные движения не помогали: в голове все время всплывал ее образ — нахмуренные брови, упрямый взгляд голубых глаз, чуть поджатые губы и россыпь веснушек. Я усмехнулся сам себе, спрыгнул и подошел к тренажеру, чтобы качать пресс. Воздух был свежим, тучи постепенно уступали место слабым лучам солнца, а площадка пустела.

Я не понимал, почему именно ее реакция так цепляла. Может, потому что Аля никогда не была похожа на других — была прямолинейна, не искала одобрения, а всегда оставалась собой. Эта ее независимость и злила, и притягивала одновременно.

Я поднялся, отряхнул ладони и снова огляделся по сторонам. Момент, когда она уходит с Леоновым из школы всплыл перед глазами. Мне стало невыносимо противно от себя.

«Сам виноват, — начала мысленно ругать себя я. – Перегнул палку. Она бы ни за что не вернулась бы в школу. И дело не в Леонове, а в характере. Мне бы в это хотелось верить».

Побродив по площадке еще полчаса, я вернулся к мотоциклу и завел двигатель.

«Постарайся завтра ничего не испортить, — подумал я, выруливая на дорогу. – Не подталкивай ее к Леонову, только не к нему».

Утро для меня началось с гнетущей тишины пустой квартиры. В просторных комнатах, обставленных дорогой, царил полумрак. Моя мать, как обычно, еще не проснулась — дверь в ее спальню была плотно закрыта, и из-за нее не доносилось ни звука. Отец, судя по всему, и вовсе не возвращался домой, поглощенный бесконечными переговорами и сделками, которые были важнее семьи.

Я молча прошел на кухню, на ходу заправляя рубашку в брюки. Завтракать не хотелось.

Взяв ключи от своего байка — единственного, что принадлежало мне безраздельно, — я вышел на улицу. Прохладный воздух немного отрезвил. Рев мотора разорвал утреннюю тишину элитного района, и я рванул с места, оставляя за собой шлейф пыли и раздражения.

В школе я чувствовал себя как в клетке. Коридоры гудели привычной суетой, но для меня все это было лишь фоном. Все утро мой взгляд искал ее.

И вот я увидел ее. Аля шла по коридору.

— Синицина.

Я не кричал, но мой голос, низкий и с хрипотцой, прорезал школьный гул, заставив ее обернуться. Она увидела меня и тут же закатила глаза.

— Да что тебе еще нужно, Морозов? Я сменила обувь, — она демонстративно подняла ногу, указывая на белый кроссовок.

Оттолкнувшись от стены, у которой стоял, я в несколько широких шагов нагнал ее, игнорируя любопытные взгляды. Моя рука метнулась вперед и с силой впечатала ладонь в шкафчик рядом с ее головой, преграждая путь. Вся эта ситуация с Леоновым бесила меня до дрожи. Аля вздрогнула от неожиданности. Ее голубые глаза устремились на меня, в них вспыхнул огонь, который заставлял мое нутро искриться.

— Я вчера тебя куда отправил? — мой голос прозвучал глухо.

— Куда?

— За сменкой. А не тереться с Леоновым!

Аля втянула воздух, ее глаза опасно сверкнули. Она встала на цыпочки, пытаясь казаться выше. Смешно.

— Мои отношения с Глебом никого не касаются, — прошипела она. — Особенно тебя.

Я усмехнулся.

— Птица, до личной жизни нужно дорасти. А ты до меня-то допрыгнуть не можешь.

Ее щеки вспыхнули. Появившийся румянец багровой краской распространился по лицу. Я поймал себя на мысли, что слишком долго смотрю на россыпь ее веснушек.

— До Глеба мне и прыгать не надо. В отличие от тебя, он спускается с небес на землю. Для меня.

Я почувствовал, как внутри все сжимается от злости. Она била по больному, даже не понимая этого. Я наклонился к ней ниже, понизив голос до шепота, чтобы слышала только она:

— Еще бы, у Леонова пунктик на малолеток.

Ее лицо на мгновение застыло. Воздух между нами сгустился. А потом она сделала то, чего я никак не ожидал. Ее колено взметнулось вверх с молниеносной скоростью. Удар был точным и болезненным. Я согнулся пополам, хватая ртом воздух. Вокруг раздались приглушенные смешки. Сука.

Собрав все силы, я выпрямился, глядя на нее снизу вверх. Теперь в моих глазах не было и тени насмешки. Ее ухмылка сползла с лица. Сознание закричало: «Беги!». И она побежала.

— Стой! — хрипло крикнул я, выпрямляясь во весь рост.

Я нагнал ее у двери нашего класса. Она уже тянулась к ручке, когда я схватил ее за талию. Аля оказалась неожиданно легкой. Я просто приподнял ее и затащил внутрь, захлопнув дверь ногой и отрезая путь к отступлению.

Она закричала. Громко, пронзительно. Я действовал инстинктивно: ладонь метнулась к ее лицу, чтобы заглушить звук. Глупо. Ее зубы тут же впились в мою руку с силой, которой я от нее не ожидал. Я зашипел от боли и резко отпустил ее.

— Да что с тобой не так?! — прорычал я, глядя на красные следы укуса на тыльной стороне ладони.

— Затащил меня в класс и спрашиваешь, что со мной не так?! — она пятилась назад, пока не уперлась спиной в стену. Ее небесно-голубые глаза были огромными от страха и гнева. — Сделаешь шаг, и я выбью оставшееся твое мужское достоинство!

Я рванулся к ней. Она среагировала мгновенно — толкнула на меня парту. Дерево ударило по ногам, но я отбросил ее в сторону одним движением руки. В сторону полетели стулья. Она метнулась к выходу, но я был быстрее. Я перехватил ее у самой двери. Она резко вырвалась и тут дверь распахнулась сама собой.

Синицина с разбега врезалась в Ринату Кирилловну. Учительница рухнула на пол как подкошенная, бумаги разлетелись белым веером. Синицина упала сверху.

Тишина была оглушительной.

Рината Кирилловна поднялась первой. Ее лицо было красным от гнева. Она обвела взглядом разгромленный класс — разбросанные парты, опрокинутые стулья — и остановила свой взгляд на нас.

— Вы! — ее крик был подобен выстрелу. Она переводила бешеный взгляд с меня на Алю и обратно. — За мной!

В кабинете директора я стоял и слушал приговор, изредка бросая беглый взгляд на Алю.

— ...три дня совместного дежурства по школе.

Синицина рядом со мной шумно выдохнула, собираясь возразить, но директор оборвал ее жестом:

— Можете быть свободны.

Мы вышли из кабинета молча. Я смотрел ей в спину, пока она шла к классу. Хрупкая фигура, которая умудрилась превратить мой идеальный мир в руины за несколько дней.

Уборка прошла в звенящей тишине. Мы не сказали друг другу ни слова. Каждый думал о своем. Я — о том, что впервые за долгое время проиграл по-настоящему. И это бесило больше всего. Аля, погруженная в свои мысли, молча расставляла стулья. Я не мог оторвать от нее глаз. В ней было что-то завораживающее: огненно-рыжие локоны, небрежно спадающие на плечи, небесно-голубые глаза, которые сейчас были опущены, и россыпь солнечных веснушек на лице. Я поймал себя на мысли, что уже не помню, о чем думал минуту назад.