Юлия Лавряшина – Весенняя вестница (страница 5)

Вечерами она нетерпеливо дожидалась, пока Митя угомонится и насмотрится телевизор, потом начинала прислушиваться к его дыханию: спит – не спит? Все эти секунды, минуты, часы, которых другие и не замечали, тяжелели, проходя сквозь Алькино сердце, и оседали в нем не одной, а множеством свинцовых пуль. И каждая рана болела так, что изо дня в день Алька приучала себя к мысли: до вечера она может и не дожить…

Сейчас она, не отрываясь, смотрела на удивленный, совсем не страшный львиный профиль, который сам собой сложился из лежавших вперемешку старых номеров «Нового мира», «Октября» и Митиных автомобильных журналов.

«Если ты – царь, так сделай же что-нибудь, – мысленно просила его Аля. – Усыпи их поскорее… Я сейчас просто умру от этого ожидания».

Но лев продолжал бездействовать, глупо разинув беззубую пасть. Он был слишком маленьким, чтобы ей помочь, к тому же на книжных героев, даже самых лучших и сильных, нельзя рассчитывать всерьез. А в том, что с недавнего времени стало для Альки главным, она вообще могла положиться только на себя…

– Ты спишь? – все же произнесла она одними губами, потому что больше не могла держать эти слова в себе, как невозможно удержать рвущийся из-под земли родничок.

Без Линнея она чувствовала себя такой вот землей – тяжелой, высохшей, старой настолько, что уже потеряла счет прожитым тысячелетиям. Но родничок, просившийся наружу, мог оживить ее и снова заставить цвести, как случалось (вопреки законам природы) каждую ночь. Он гнал ее к холсту, который Аля прятала от всех, даже от брата. Даже от Гели. Алька скорее умерла бы с голоду, чем согласилась продать эту картину, ведь в ней, точно у бедняги Кощея в игле, заключалась ее жизнь.

Теперь она действительно думала о Кощее с сочувствием: страх сделал его безжалостным к людям, любому из которых ничего не стоит переломить острый кончик иглы – не нож ведь в спину всадить! Точно так же кто угодно, даже не из ненависти, а из шалости, мог испортить заветный Алькин холст. Плеснуть краской, прожечь сигаретой… Что такого уж ценного в изображенном на нем рыбацком поселке?

Аля точно знала, что не пережила бы эту картину ни на час. Конечно, можно было бы попытаться восстановить ее, ведь рука помнила каждый мазок, но заранее было страшно – созданное в другое время уже не может быть таким же. Не тот берег, не тот поселок, не тот Линней…

– Береги себя, – прошептала она, обеими руками поглаживая затянутый холстом подрамник.

Аля обращалась не к картине даже, в которую собиралась войти, а к Линнею, и видела его глаза, смотревшие и сквозь волны, и сквозь дымчатое марево вечернего неба. Там всегда был вечер, может, от этого Линней выглядел таким уставшим и печальным.

Еще раз оглянувшись на уснувшую подругу и послушав, как расслабленно посапывает Митя, во сне забывавший о своей некрасивости и начинавший улыбаться, Аля умоляюще протянула к холсту руки:

– Прими меня.

Ее тотчас потянуло, понесло, а нетерпеливый родничок, по-прежнему подталкивая, обжег ноги холодком. Аля инстинктивно поджала одну и только тогда заметила, что забыла обуться. Но Линнею не было до этого дела… Вообще не было дела до того, как Алька выглядит – он ни разу ее не видел. А вот самой с непривычки было зябко, хотя по мастерской Аля разгуливала босиком. Правда, пол там был куда теплее остывших камней у моря.

Стараясь не наступить на острое, она подобралась поближе к сухой траве, которая небрежно отбрасывала на гальку бесцветные жидкие пряди. Идти стало легче, хотя и было немного колко, но земля меньше остыла без солнца – за тысячелетия она научилась хранить его тепло.

Наклонившись, Алька погладила растрепанные волосы земли, которую всегда чувствовала, как саму себя, и потому сжималась, когда приходилось вонзать в почву маленький колышек для палатки. Только она не делилась этой тайной болью даже с братом, ведь он любил выбираться за город и ловко разбивал лагерь. Как-то Аля сказала об этом Геле, которая сперва сделала удивленные глаза, потом пожала плечами: «Наверное, ты так и чувствуешь… Почему ты видишь все, чего мы не замечаем? Откуда у тебя это?»

Вопрос не требовал объяснений. На самом деле Геля и не пыталась выяснить источник… Она была не из тех, кто уничтожает прелесть солнечного зайчика, изучая законы преломления света. Ее вполне устраивало, какой была Алька, и ни одна из них ни разу не потребовала, чтобы другая в чем-то изменилась. Они не забывали о том, что именно это и развело миллионы людей.

Позволив влажному ветру немного повозиться с ее короткими волосами, Аля улыбнулась ему и стала подниматься к поселку по тропинке такой же кривой и заскорузлой, как ноги рыбаков, ее протоптавших. Сегодня не было слышно чаек. Алька даже остановилась, заметив это, и удивленно склонила голову набок, прислушиваясь.

Ее вдруг охватил ужас: что-то случилось тут со вчерашней ночи, и все вымерло. В сердце больно ударило, и она вскрикнула, хотя обычно здесь не позволяла себе никаких звуков:

– Линней!

В панике наступив на сухую, острую ветку, она упала на колени, уже не удивляясь тому, что все ощущения тут, пожалуй, еще отчетливее, чем в обычной жизни, хотя сама Аля здесь как бы и не существовала. Ни Геля, ни Митя не испытали этого странного осознания себя призраком, ведь вводя обоих в свой мир, она ни разу не позволила им встретиться ни с кем из людей.

В детстве Аля делала это скорее бессознательно, хотя какое-то внутреннее опасение, что выдуманные ею люди могут оказаться интереснее, чем она сама, уже тогда зародилось в ней. Повзрослев, начала задумываться о том, чем могла бы обернуться такая встреча, и однажды пришла к выводу: надо проверить это на себе.

Она сделала шаг навстречу жившим в ее воображении людям, и первым увидела Линнея…

Его небольшой, но двухэтажный домик желтого цвета стоял в самом центре поселка. Але казалось, будто остальные постройки – дома и хижины, сараи и собачьи будки, – разбегаются от дома Линнея, как лучики солнца. Никогда она не пыталась разобраться: возникает ли то, что ей удается увидеть благодаря ее фантазии, или все это существует само по себе, а ей лишь помогают отыскивать щелку в плотной завесе, отделяющей один мир от другого? Всегда ведь находится прорезь в театральном занавесе…

То, что ей не дано это узнать, Аля принимала спокойно, ведь художнику невозможно понять, как на самом деле рождается искра, из которой развивается замысел. Секунду назад в тебе был полный мрак, и вот уже ты полон. Не просто полон, из тебя так и брызжет, и ты владеешь несметным богатством, вот только момент, в который это произошло, опять ускользнул. Не тебе он принадлежит, и незачем на него претендовать. За годы, проведенные у мольберта, Алька успела это понять.

Сейчас Аля не думала об этом… Она бежала к дому Линнея, не слыша ничего, кроме собственного срывающегося на стон дыхания. Тишина, следовавшая по пятам и подстерегавшая впереди, пугала до того, что сердце то и дело останавливалось. Всего на долю секунды, так, чтобы жизнь не успела ускользнуть, но все же останавливалось.

– Не ты, не ты, – стон оборачивался словами, похожими на обрывки.

Аля проклинала на бегу свое тело, которое не могло передвигаться быстрее даже в этом мире, где она должна была бы переноситься со скоростью мысли, но так не получалось. Кое-как преодолев расстояние, уже показавшееся бесконечным, Алька распласталась у окна, через которое всегда следила за Линнеем, если он не выходил из дома. И тут же еще лихорадочнее заколотилось сердце и затряслись ноги, но в этой дрожи больше не было ужаса, одна только радость.

Линней сидел за столом, а вокруг еще не меньше десятка мужчин, которые выглядели подавленными, но в тот момент Аля этого не заметила.

«Вот почему поселок кажется опустевшим!» – ей захотелось смеяться от облегчения, но она никогда не знала заранее, как поведет себя иллюзорный мир, и потому не рисковала, чтобы случайно не выдать себя. К тому же больше хотелось слушать голос Линнея, чем собственный.

Он пристроился сбоку, но казалось, будто Линней сидит во главе стола, ведь остальные смотрели на него. На нем уже не было докторского халата, как обычно в это время, только темно-синий трикотажный пуловер и черные брюки. Но чувствовалось, что он недавно закончил работу и потому выглядел усталым. И даже не улыбался, это заставило Алю насторожиться. Она уже привыкла видеть на лице Линнея улыбку, не слишком широкую, не напоказ, но ее было достаточно, чтобы в самые тяжелые для себя минуты Аля думала: «Ты улыбаешься, милый, значит, все хорошо. Я все переживу, перетерплю что угодно, только бы ты улыбался…»

Сейчас лицо Линнея было пасмурным, и Алька едва удержалась, чтобы не закричать в голос: «Что произошло?!» Эти люди, собравшиеся в его доме, пугали… Даже когда на ее глазах принесли одного молодого рыбака с распоротым животом, Линней сразу выставил всех из дома, оставив только старую помощницу. Она была такой полной, что они, казалось бы, должны были мешать друг другу, а им удавалось работать на удивление слаженно, и Аля следила за ними, как завороженная.

Ее даже не отвлекали рыбаки, которые слонялись вокруг дома и от страха грубо, жестоко шутили:

– Во дает, свое брюхо за рыбье принял!

– И то! Скользкий парень. Вот и спутал малость…