Юлия Лавряшина – Весенняя вестница (страница 4)
Это было абсолютно необъяснимо и великолепно.
Алька так никому и не рассказала того, что произошло с ней еще в детстве. Она точно и не помнила, сколько ей было, когда это случилось, и даже не могла с уверенностью сказать – случилось ли? Ее тогда едва отходили после тяжелейшей ангины, но кризис уже остался позади, хотя температура еще скакала, обдавая маленькое тело то ознобом, то испариной. Стараясь не разбудить брата, она бесшумно меняла ночную рубашонку и влажную старательно развешивала в изголовье кровати.
Минут через десять все приходилось повторять, и Алька уже чувствовала себя изнуренной. Она просто нахлобучивала мокрое бельишко на деревянную спинку и падала на подушку, уверенная, что больше не поднимется.
В такую-то минуту в ночном небе, которое она увидела через несколько потолков и крышу, даже не открывая глаз, возник синий свет. Он исходил из одной точки, но что-то подсказало Альке: это не звезда. Тогда и возник тот вопрос, который она задавала себе до сих пор: «Что это?»
Алька помнила, как твердила эти два слова, но не со страхом, а с восторгом, явственно чувствуя, как приближается к свету, возносится с невозможной скоростью. И вместе с тем она отчетливо ощущала свое тело с влажной шеей и вспотевшими ладошками. Алька точно знала, что не спит, и потому это замирание с высоты – «А-ах!» – которое было не менее явным, объяснялось только одним: ее тело поделилось надвое, и невидимая его часть уносится к синему свету. Это ничуть не походило на обычный полет, какие все дети совершают во сне. Вознесение было необыкновенным, и восторг был невероятным, такого Алька никогда больше не испытывала, и свет…
«Что это?!»
В какой-то миг она даже испугалась того, как ей было хорошо. Альке показалось, будто она умирает, и потому так хорошо. Приподняв голову, она посмотрела на полуголого Митю, который, засыпая, всегда отпинывался от одеяла, как от злейшего врага. Потом потрогала свой лоб – он показался Альке уже не таким горячим.
И вдруг затосковала: «Я не долетела… Он исчез».
Шальная мысль, из тех, что может прийти только ночью, разом овладела маленьким существом девочки: «Может, получится еще раз?» Она откинулась на подушку и закрыла глаза. Знакомая синяя точка приветливо вспыхнула… «Где? В небе? Во мне?» – до сих пор пыталась понять Аля. Тогда она опять почувствовала, как возносится…
А потом вдруг оказалась на дереве, куда мечтала забраться с начала лета, но побаивалась. Оно было таким высоким, что уже этим выделялось даже среди рослых сибирских деревьев, и не могло принадлежать ни к одному классу. Альке всегда казалось: растениям, таким одновременно нежным и выносливым, должно быть обидно, что их так скучно, как в школе, делят на классы. Дерево, на котором она оказалась, какой-нибудь ученый тоже в два счета определил бы в класс, но Алька и сейчас не пыталась узнать его название. Оно было просто Деревом…
С тех пор синий свет каждый раз доставлял ее в то место Земли (а может, не Земли?), о котором она только что думала или пыталась вообразить. Эти странные путешествия давались ей так легко и оказывались настолько увлекательны, что Алька посчитала несправедливым в одиночку пользоваться этим подарком («Чьим?»). И тогда она просто попросила разрешения, чтобы Геля с Митей тоже немножко полетали…
Позднее Аля начала использовать свои картины. Она ставила перед ними холст, и они погружались в его невидимую глазом глубину, проваливались и не находили сил выбраться наружу, пока Алька сама их не вытаскивала. После таких «чудес» Митя не раз думал, что вопреки известной мудрости, бесконечно долго можно смотреть только на лицо Гели и Алькины картины. И в том и в другом случае он чувствовал себя счастливым.
Сейчас Митя ощущал спиной, как приятно покалывают сухие травинки, которых почему-то всегда полно, хоть в начале лета, хоть в конце, как среди молодых людей непременно живут старики. В одну ладонь забрался гладкий подорожник, и его доверчивое прикосновение растрогало… С другой стороны прильнул репейник, и, хотя Митя не забывал, что ничего не может унести с собой из этого мира, у него промелькнула мысль: вдруг перепончатая головка репья прицепится к рубашке?
«Все эти места, которые я рисую, они на самом деле существуют, – уверяла Алька. – Не выдумала же я их! Может, они находятся где-то в параллельном мире, я не знаю. И как нашла туда лазейку, тоже не представляю… Она сама нашла меня. А я сумела вас провести. Но ты не спрашивай: как? И почему именно я? Понятия не имею!»
Он и не спрашивал. Мите было вполне достаточно того, что Алька давала ему возможность испытать такой восторг, какого не доставляло больше ничто.
Не совершив усилия, Митя поднялся и проследил взглядом, куда тянется заскорузлая рука дороги. В ее изгибах застыло сомнение, будто она звала с собой, но не слишком настойчиво, ведь и сама не представляла, куда выведет.
Уже собравшись шагнуть к нарисованному сестрой горизонту, Митя внезапно замер, пораженный мыслью, которая была так очевидна, что невозможно было понять, почему до сих пор она не приходила ему в голову. Он подумал: «Каждый раз Алька уводит за собой нас обоих, почему же я всегда оказываюсь тут, внутри, один? А где Геля? Почему даже здесь мы не вместе?»
В ту же секунду Митя обнаружил, что опять оказался в мастерской, и услышал долгий Гелин вздох:
– Ох, Алька, спасибо! Я только благодаря твоим чудесам и бываю счастлива!
Ему хотелось спросить, что увидела там она? Почему оно сделало ее счастливой? Митя взглянул на часы: с той минуты, когда он пересел на диван, прошло полтора часа, а ему показалось – не больше пяти минут. Эти провалы уже не удивляли его, но объяснить их Митя по-прежнему не мог.
Не рассчитывая на помощь, он все же посмотрел на сестру. Глаза у нее сияли, как в те дни, когда она начинала новую работу. Тогда Алька и улыбалась по-другому, и смотрела иначе. Без работы она угасала, и тогда Митя еще более отчетливо, чем когда бы то ни было, понимал, что готов гонять свое такси по городу целыми сутками и зарабатывать за двоих, лишь бы возродить это тихое сияние во взгляде сестры.
Его достаточно болезненно задевало то, что Геля помогает ей больше: те картины, которые Але удалось продать за эти годы, все до одной тоже были пристроены с помощью подруги. Каждый раз Мите приходилось проглатывать это с трудом, но он ничего не мог поделать, ведь предприимчивости был лишен начисто.
«Вокруг Гели пруд пруди энергичных, заводных мужиков, – уныло думал он, впадая в душевный мазохизм. – Я против них просто слизень какой-то… Зачем я ей? Даже и пытаться не стоит…»
Напомнив себе об этом в очередной раз, Митя ушел на свой топчан, стоявший в углу мастерской с тех пор, как он перебрался к сестре. Ему все было недосуг соорудить себе более удобное лежбище, хотя в свободное время Митя ничем особенно не занимался. Если б спросили, как он проводит дни, пожалуй, и припомнить не удалось бы ничего: вроде бы что-то читал, вроде бы что-то смотрел…
Время от времени его охватывал стыд за то, что он так транжирит жизнь впустую, а обе девчонки вкалывают как проклятые… Правда, он тоже не бездельничал, но это было всего лишь зарабатывание денег, а не работа в том смысле, как ему хотелось бы. Но что может стать для него делом жизни, Мите никак не удавалось придумать. Ни таланта, ни призвания к чему-либо он в себе не обнаруживал, и со временем приучился оправдываться: при рождении все досталось Альке. Обвинять ее в этом было бессмысленно, к тому же Митя точно знал: если б от сестры зависело, чтобы вышло как раз иначе, она с готовностью перелила бы свои природные силы в тело и душу брата. Но это было не подвластно даже ей…
– Ты уже спишь? – шепотом спросила Геля, наклонившись над его топчаном.
Не открывая глаз, Митя мгновенно представил, как уродливо торчит его нос, похожий на затупившийся клюв, и в который раз с ненавистью обозвал себя «чертовым Сирано». Наверняка Митя не помнил, но ему казалось, что единственный раз он расплакался над книгой, когда лет в пятнадцать прочитал Ростана. Все было слишком похоже: носатый урод и красавица… Но Митя оскорбительно проигрывал и этому несчастному – у него не было даже таланта.
Это тогда он сказал себе «даже», ведь был слишком юн и глуп и не понимал, что талант способен очаровать женщину сильнее красоты. Митя догадался об этом спустя время, когда Геля пренебрежительно отозвалась об одном потрясающе красивом актере: «Да ну… полная бездарность».
Тогда же Митя понял и другое: его не спасет пластическая операция, мечту о которой он вынашивал с детства. Ведь никто не мог пересадить ему другую душу…
Ей хотелось спросить, как сделала Геля: «Ты спишь?», только адресовать это уже ей. Но шепот, который обладает змеиной способностью вползать даже в самое замутившееся сознание, мог разбудить подругу, и тогда пришлось бы ждать еще какое-то время.
Аля только и делала, что ждала: с утра начинала изнывать в ожидании ночи, ведь брат хоть и уходил на работу, но имел обыкновение то и дело заезжать и проведывать ее. Раньше Алька этому радовалась, но с тех пор, как она придумала ту самую картину, а потом обнаружила в ней Линнея, внезапные Митины возвращения стали совсем некстати.