Юлия Лавряшина – Город надежды (страница 3)

Но ей самой ничего не было нужно. Виктории хотелось, чтоб ее мужа любил каждый человек в этой стране. Любил так же, как любила она сама. А соседки по двору даже не знали, что Романов считается одним из лучших авторов и исполнителей песен. Илья думал о людях лучше, чем они были на самом деле, и считал, будто все вокруг такие же умные, как он. Вика называла его неисправимым идеалистом.

В последние месяцы, когда жена уходила на работу, а дети разбегались по институтам, Илья, боясь оставаться с собой наедине, часами слонялся по Петербургу, который с самого рождения стал для него средоточием всей земной радости. Ведь здесь он работал и работал, без утомительных перерывов, как только и мечтается каждому художнику, если он по-настоящему любит то, чем занимается. Многие удивлялись, почему, уже будучи известным, Романов не перебрался в столицу, где обрел бы гораздо большую аудиторию хотя бы благодаря телевидению, но Илья просто боялся оторваться от родной почвы, в которой, как ему представлялось, и таился источник вдохновения.

Он знал десятки людей, которые прожили половину жизни, даже не подозревая о том, что и в их душах имеется крошечное углубление, способное наполняться той животворной влагой, без которой Илья задыхался. Эти люди не только жили, но и бывали счастливы, по крайней мере довольны. Раньше Илья даже не представлял, как пуста может быть жизнь, как на самом деле неотличим один день от другого, как тягуче уныние, в котором ложишься спать и открываешь глаза. Он не подозревал, что именно этим и живет большая часть человечества, ведь сам жил иначе и засыпал, волнуясь от нетерпения начать новый день, полный стихотворных находок и музыкальных открытий. Жажда жизни бурлила в нем, подгоняя кровь и заставляя сердце влюбленно замирать. И так было много-много лет. До последнего времени…

Насчет Петербурга он ошибался. Во внешней жизни его ничто не изменилось. Илья оставался в том же городе вместе со своей семьей, а волшебный источник внезапно иссяк. И он не представлял, как наполнить его вновь. Бродя по городу, который, будто вытягивая силы из своего певца, все хорошел, Илья то и дело оказывался неподалеку от клуба авторской песни, где его всегда встречали как живую легенду. Испытывая от этого неловкость, он редко туда заглядывал, но сейчас его так и подмывало распахнуть металлическую дверь и заорать во весь голос:

– Приглашаю всех на поминки Ильи Романова! Будет весело, ей-богу!

За те двадцать с лишним лет, что он занимался самодеятельной песней, ему сотни раз приходилось отвечать на необъяснимый вопрос: почему в его песнях столько трагизма?

«И в самом деле, – ставил себя Илья на место слушателей. – Уж ему-то отчего страдать?»

Со стороны Романов казался одним из тех редких, скорее даже исключительных, людей, все мечты которых сбываются. Еще в юности он не хотел заниматься ничем иным, как исполнять собственные песни, и это сбылось. Ему хотелось стать знаменитым, жениться по любви на красивой женщине, которая родит ему детей. Все это Илья получил. Природа не обделила его ни здоровьем, ни привлекательностью. Свои сорок три года он прожил честно, что тоже редко удается, и тем не менее не был ни беден, ни слишком богат, чтобы опасаться завтрашнего дня. Старший брат любил его скорее как сына и ради Ильи создал в свое время студию звукозаписи, которая теперь кормила обоих. Словом, Илья Романов был человеком, познавшим абсолютное счастье.

Отыскивая ответы в строгих чертах города, Илья склонялся к мысли, что боль, которая всегда начинала звучать в нем вместе с новой песней, была отсветом боли грядущей. Еще не пережитой, но обещанной. И вот теперь наступала пора узнать ее наяву. Однако Илья оказался не готов к ней, как почти всегда человек оказывается не готов ко всему незнакомому. На свете существовали тысячи людей, считавших Илью Романова личностью уникальной, отмеченной Богом, но, вступив в отчаяние, он повел себя как самый заурядный человек. Он запил.

Еще не позволяя себе напиваться до бесчувствия, главным образом чтобы не огорчать жену, Илья останавливался на степени, близкой к сумасшествию, и знакомая зрителям улыбка снова кривила его губы. По пути домой он наведывался на студию к брату, и тот неизменно встречал его укоризненным восклицанием:

– Ну, малец! Ты опять надрался!

Михаилу не терпелось докопаться до истины:

– Да что стряслось-то?

Если бы Илья ответил правду: «У меня болит рука», – это ничего не объяснило бы. Ведь на самом деле боль жила не в руке, а в каждой клеточке, каждой частице того, что составляло Илью Романова. Но если бы он сказал то, что чувствовал: «Я умер», – брат, пожалуй, совсем перестал бы его понимать.

Михаил был человеком практического ума и к песням брата относился как большинство людей к «Джоконде»: они помнят, что это шедевр, хотя и не находят в ней ничего особенного. Он честно признавался:

– У меня мозгов не хватает тебя слушать.

Но при этом был уверен, что как раз такие песни и должны пробиваться к людям. По этому поводу они часто спорили с Викторией, которая считала песни мужа чересчур сложными, перегруженными образами и символами. Она простодушно заявляла:

– Зачем все эти шифры? Прямо голову можно сломать… Илюша, теперь ведь все говорят в открытую! Ты писал бы попроще.

Обычно Илья только посмеивался и не принимал участия в их спорах, но однажды Виктория попала под горячую руку, и он завопил:

– Что ты понимаешь в этом, дура!

Опомнился Илья быстрее, чем она успела обидеться, и взмолился:

– Прости, Хаврошечка! Я совсем не считаю тебя дурой!

Он звал ее так, потому что Вика была маленькой, проворной и домовитой. Ему нравилось время от времени чмокать ее яркие, сочные губы, даже не раскрывая рта. В сорок лет она выглядела как девочка с черным хвостиком на макушке и пушистой челкой, которую Вика то и дело сдувала с глаз, смешно выпячивая нижнюю губу. Взлетала челка, взгляд быстро перебегал с одного предмета на другой, руки ловко метали на стол тарелки, вилки, ложки… Все в ней двигалось так стремительно, что Илье хотелось зажмуриться от этого мельтешения.

Вот только мысли отставали… Язык опережал их, и Вика успевала ляпнуть глупость прежде, чем понимала, что это глупость. Нет, она понимала в конце концов, но всегда с опозданием.

– А куда тебе спешить? – вступался за нее Илья перед ней же. – У тебя чудовищно длинная линия жизни.

Виктория догадывалась, что в такие минуты он больше думал о своей линии жизни, которая на правой руке прерывалась в самой середине, а дальше продолжалась неясным штрихом. Вика уверяла: это ничего не значит, надо просто бережнее относиться к себе. Но ей самой от этих разговоров становилось так страшно, что у нее кривились губы, и тогда Илья начинал хохотать.

«Я просто заражусь от тебя и стану полным идиотом, дауненок ты холеричный», – однажды сказал он, и Виктория впервые обиделась по-настоящему, ведь она и сама считала свои умственные способности ниже средних. Правда, в бухгалтерии, где она работала уже тринадцать лет, неповоротливость ее мозга принимали за обстоятельность и ценили как серьезного, надежного работника. Тем не менее она была не настолько глупа, чтобы не удивляться этому.

Если бы не столь неприятное обстоятельство, Виктория считала бы себя вполне счастливой женщиной. Илья капризничал и показывал характер так редко, что она недоумевала, откуда взялось убеждение, будто трудно жить с людьми, занимающимися творчеством. Ее раздражало одно: их жизнь была просто переполнена какими-то типами, которые являлись к ним домой и наперебой расхваливали Илью, а он так и расцветал, как жадное до влаги растение.

Памятуя о том, что одним добрым словом сыт не будешь, однажды Вика тайком намекнула гостям: их любимец все чаще сидит на одной картошке. С тех пор без гостинцев к ним никто не являлся, и стало ясно: эти ребята как-то связаны между собой. Словно у Ильи существовала некая тайная семья, которая поддерживала и подкармливала его. И порой Вика начинала побаиваться, как бы его не утянули совсем.

Илья радовался подаркам, как ребенок, и после ухода очередных визитеров еще долго восклицал:

– Слушай, какие ребята! Я готов петь для них даром, ей-богу! Лишь бы они находили для меня такие слова.

Вика ловко вставляла:

– И кусочек сала.

Усмехнувшись, он соглашался и звал детей угоститься.

В памяти Вики их гости давно перетасовались так, что стали единым зрительным залом, к которому обращался ее муж. Его-то она видела ясно, какой бы давности эпизод ни вспоминала. На лицо Ильи она могла смотреть часами, хотя оно было перед ней уже двадцать лет. Он знал об этом и берег жену как прочный стерженек своей жизни.

Только вот теперь эта самая жизнь сама ухитрилась соскользнуть и зависла в пустоте.

Прежде чем нажать кнопку звонка, Илья собрался и несколько раз улыбнулся, чтобы губы не подвели, когда он предстанет перед женой. Он готовился к встрече с ней, как клоун к выходу на манеж: «А вот и я!» И еще не ступив на порог, уже мечтал о той минуте, когда выберется отсюда и ладонью сотрет с лица грим.

Защелкал замок. Илья поспешно натянул улыбку.

– А вот…

Он осекся, увидев за Викиным плечом чужую женщину, лицо которой в полумраке прихожей казалось неправдоподобно бледным.