Юлия Лавряшина – Гибель вольтижера (страница 49)
– Извини! Я пыталась сдержаться.
– У вас был сумасшедший день. Это я тут валяюсь как бревно.
– Скоро ты будешь с нами…
С каждой фразой все больше чувствовалось, что она уплывает в дрему: слова растягивались, паузы становились все длиннее. Побоявшись, что Сашка уснет прежде, чем услышит, как он любит ее, Никита поспешил пожелать ей спокойной ночи и распрощаться. Показалось, ответные слова прилетели слишком быстро, точно Саша спешила распрощаться с ним, и ему стало горько…
Но только на миг. Потом рассудок взял верх над глупыми эмоциями, и Никита напомнил себе, что Саша с Артуром пашут как проклятые, чтобы поймать двойного убийцу, пока их напарник прохлаждается в больнице.
«Как выпишусь, устрою им пир горой», – пообещал он себе, глядя в опостылевший потолок.
Потом повернулся набок, нашел в телефоне Сашкину фотографию и улыбнулся ей: «Чем тебя побаловать, солнышко? Сосисками в тесте? Пельменной запеканкой? Ты любишь простую еду… Простую жизнь – на природе с собаками. Простого парня… Ты ведь любишь меня?»
Не дождавшись ответа, Никита открыл рассказ, который она прислала перед тем как позвонить. Когда только успевает писать? По дороге домой, что ли? И что навеяло эту историю? Ему никогда не удавалось понять, как реальность преломляется в Сашкином воображении, выдавая историю, казалось бы, не имеющую ничего общего с происходящим в их жизни?
Этот рассказ она назвала односложно: «Больно».
«Три шага туда, три шага обратно… Можно закрыть глаза и монотонно двигаться в сжатом стенами пространстве, баюкая и баюкая не желающую засыпать дочь. Или сесть на железную кровать и покачаться вместе с ней на упругой сетке. Вот твои сегодняшние радости-развлечения!
От жалости к себе у Тани перехватывает горло и хочется заскулить тихонько, но дочка, кажется, начинает дремать, и не дай бог спугнуть ее в этот момент. И Таня ходит и ходит по комнате, раскачиваясь всем телом и бормоча что-то несуразное: обрывки бабушкиных колыбельных вперемежку со стихами из картонных детских книжек. Три шага туда, три шага обратно…
А Игоря все нет… И без него в маленькой квартирке, которую он снимает для нее, страшно и особенно темно. Углы мягко и зловеще сползаются к середине комнаты и душат бесплотной тяжестью. Жутко и одиноко оставаться по вечерам одной, купать и усыплять ребенка, спотыкаясь от усталости, и, надрывая душу, думать, что затянувшийся роман, видимо, окончен… Вот и хорошо. Меньше беспокойства и угрызений совести.
Бо-ольно…
Она ложится на диван и утыкается лицом в думку. Смешное название! Какие уж тут думы, когда тоска вампиром высасывает последние силы и мало надежды забыться сном, который неизменным наркозом снимет любую боль.
Сквозь дрему Таня слышит звонок, только он не отзывается в ней обычной (взахлеб!) радостью. Она долго ищет ногами тапочки, медленно плетется к двери.
– Кто? – спрашивает неприветливо, прислушиваясь к движениям за дверью.
– Откройте, Таня, – требовательно отзывается женский голос, и Таня послушно щелкает замком.
В тот же миг узнавание пронзает болезненным страхом и разливается липкой, невидимой дрожью по телу. Но с той стороны уже толкают дверь, и остается лишь отступить и положиться на судьбу, которая никогда не была к ней особенно милостива.
– Так. Вы дома… – Женщина задыхается и теребит замок изящной сумочки.
Одета она, пожалуй, чересчур продуманно и аккуратно для такого визита. Ее вид напоминает Тане о помятости домашнего платья и умытом на ночь лице. И тут же она понимает, что жена Игоря именно такое впечатление и рассчитывала произвести: смутить, поставить на место. Золушка не ровня Принцу.
Только Таня никогда и не заблуждалась на свой счет. Заблуждался Игорь.
– Что же? Позвольте? Не задержу…
Таня делает слабый жест: то ли приглашает пройти, то ли отмахивается. Потом плетется вслед за гостьей, вспоминая, как когда-то к младшему брату пришел домой участковый милиционер. И мальчишка так же уныло тащился за ним в комнату, которую в семье звали «залом», и метались, пытаясь уцепиться за понимающий взгляд, его глаза. Тане чудится, будто к ней явилась не просто жена Игоря, ни разу не названная им по имени, а сама кара Господня, дабы лишить последней грешной земной радости.
– Садитесь, – указывает женщина и нервно распечатывает пачку сигарет.
– Нет, нельзя, – поспешно останавливает ее Таня, и полные красивые руки замирают в вопросе. – Там ребенок… Дочка.
– Ах, дочка? – восклицает дама и швыряет сигареты на стол. – О своей дочке вы заботитесь? Подумать только! А то, что у меня… у нас с Игорем двое таких же малышей, вас не волнует? Ну как же! Это чужие дети. Их слезы – вода!
– Послушайте, – с трудом выдавливает Таня, но женщина перебивает и с презрением цедит:
– Молчи уж. Ты сделала свое дело. Разрушила семью, осиротила детей. Как им смотреть в глаза товарищам, как мне проходить по этому ужасному двору, где все знают обо всем?!
– Вас это тревожит?
Таня внезапно успокаивается: смешно же, о каких мелочах думает эта женщина! Гнет дворового любопытства, что может быть ничтожнее? Да видела ли эта нарядная, душистая мать семейства зловещий оскал настоящей беды, которую никаким пирогом не задобрить?
– А вы из тех девиц, кто плюет на людское мнение? – язвительно замечает жена Игоря. – Такие хорошо не кончают, попомните мое слово! Попорхаете, сорвете цветы удовольствий…
– Удовольствий? – внезапный спазм перехватывает горло. – Это я порхаю? Да я…
Она вдруг срывается с места, оглохшая от несправедливой обиды, и бросается в комнату дочери. Дочка спит, вольготно разметав руки, но Тане даже не приходит в голову пожалеть ее сон. Только бы она не ушла, эта красивая ведьма, только бы успела увидеть.
Девочка испуганно плачет спросонок, не понимая, куда и для чего ее тащат, сажают на пол и кричат:
– Ну покажи тете, как ты ходишь, покажи!
– Что вы делаете? – Ножки стула визгливо скребанули пол. – Господи, что это?
– Это детский церебральный паралич, – четко, почти по слогам выговаривает Таня и поднимает подползшую дочь. – Ей уже три года… А потом будет тридцать три, и я все так же буду носить ее на руках. Порхать. Срывать цветы удовольствий.
– Как же это? Отчего? – растерянно бормочет гостья и чудится, что она готова расплакаться.
Пожав плечами, Таня отвечает почти равнодушно:
– Родовая травма. С каждой могло случиться. Многие оставляют таких детей в роддоме.
– А отец? – женщина краснеет от неловкости за прямолинейный вопрос, но Таня понимает, что ей очень важно узнать. – Это же не Игоря… Нет?
– Нет. Он бросил нас, – легко признается Таня и относит девочку в постель.
Пока никто не видит, она быстро, виновато целует горячее мокрое личико и шепчет в ушко:
– Спи, солнышко… Я люблю тебя. Больше всех на свете люблю! Прости меня, пожалуйста.
Вернувшись, она застает жену Игоря в прежней позе за столом. Но пальцы ее, теребящие пачку, уже не кажутся самодовольно-заносчивыми.
– И что же нам делать, Таня? – спрашивает она негромко и глядит устало. – Ведь невозможно так жить дальше? Это унизительно… Больно…
– Больно, – отзывается Таня и садится напротив.
Наползающая ночь не сулит им сегодня покоя и ухода от суеты. Ни в этот свой приход, ни в один из многих последующих».
В то, что произошло этим утром, мне и самой потом трудно было поверить. Все вдруг перевернулось с ног на голову, все наши версии рассыпались прахом… Картина преступления, которую мы только-только составили, развалилась мелкими пазлами.
Ладно хоть не пришлось составлять новую, потому что убийца сам заявил о своей вине. И это оказался не Денис…
Артуру опять пришлось будить меня: осенью я готова впасть в спячку, как медведица. Недавно он просветил меня, что ученые называют это гибернацией. Хотя, будь моя воля, я выбрала бы анабиоз, при котором настолько снижается жизнедеятельность, что ее можно обнаружить только специальной аппаратурой.
Одному японцу (уже не помню, как его зовут) это удалось блестяще: он потерялся в горах и провел там чуть ли не месяц без воды и еды. Спасло его то, что он как раз и впал в анабиоз. Его организм погрузился в спячку настолько глубокую, что даже пульс пропал, а температура тела опустилась до двадцати с небольшим градусов. Этого удивительного человека спасли, а когда привели в чувство, то выяснилось, что его мозг нисколько не пострадал. По крайней мере, в овощ он не превратился!
А я порой чувствую себя полным овощем, сползая с кровати. Но кофе оживляет мой мозг безотказно, так что я еще не потеряна для общества. На этот раз Артур опять принес мне его прямо в постель, дождался, когда я сделаю пару глотков, и тогда выпалил то, что просто жгло его изнутри:
– Вечером старший Харитонов позвонил в Комитет и попросил, чтобы прямо с утра я приехал к нему домой. Чувствую, нас ждет приятный сюрприз!
Я не стала напоминать, что примерно так он говорил и накануне, однако сюрприз, который нам подкинул Денис, приятным трудно было назвать. Неужели Виталий Сергеевич решил сообщить нам, где прячется его сын? Или Денис тупо сидит дома? Но уже вспомнилось, что вчера Артур первым делом отправил наряд домой к Харитоновым, и там младшего из дрессировщиков не оказалось. Виталий Сергеевич дал им ключи, чтобы не ломали дверь.
Не могу сказать, что известие, которое с таким ликованием сообщил Артур, откликнулось во мне радостью… Нет, разумеется, для нас это было идеальным исходом дела! Но то, что отец сдает своего ребенка… Пусть даже взрослого. Пусть даже убийцу… С точки зрения гражданского долга Виталий Харитонов был прав абсолютно. Но что-то мешало мне восхищаться его честностью. Мама спасала бы меня до последнего вздоха, даже если б я была исчадием ада… Как она плакала, когда мы вместе пересматривали «Овода» (об Артуре!), и трясущимися губами твердила, что ради меня пошла бы на все. И я не сомневалась в этом, хоть и не собиралась подвергать ее веру испытанию…