Юлия Лавряшина – Большая семья (страница 4)
Ее отвлекло сообщение – Алена прислала номер рейса и время прибытия. Подумав, Римма написала в ответ: «Погостишь у меня? Я живу одна. С собакой». Согласие прилетело почти мгновенно: «С радостью! Собака – это круто!»
Усмехнувшись, Римма потрепала Малыша по голове.
– Ты крутой, слышишь? Пойдем выпущу тебя, а то наделаешь мне тут крутую кучку…
Накинув халат, она вышла вместе с ним на крыльцо, засмотрелась на подрагивающие на ветру тоненькие верхушки высоких туй за забором. В детстве Римма не знала этих деревьев, в Сибири они не росли, и, когда Сергей привез ее в столицу, удивилась тому, что здесь полно кипарисов, как в Крыму, куда они летали каждое лето, пока мама не заболела. Кто-то объяснил различия между этими деревьями, но для Риммы они так и остались приметами счастливого детства. Только они и остались…
Малыш уже сосредоточенно изучал кусты смородины и малины, и Римма сделала зарубку в памяти: с нижних веток ягоды больше не есть! Правда, сейчас их почти и не осталось, она уже наготовила на зиму, хотя сама варенье не особо любила, раздавала баночки своим клиенткам, чтобы вспоминали добрым словом и возвращались снова, обеспечивая ей безбедную жизнь.
«Может, Алена любит варенье? Дам ей побольше, в общаге принято делиться. Или она снимает? Квартиру продала… На эти деньги даже в ближайшем Подмосковье, конечно, не купишь, но в ипотеку ввязаться можно, на первый взнос с лихвой хватит. Она же не собирается возвращаться… А где они вообще жили? Я даже не спрашивала у папы…»
Оставив дверь приоткрытой, чтобы Малыш смог вернуться, нагулявшись, Римма поднялась в крошечную кухню. Без чашки кофе ей никогда не удавалось проснуться до конца. В голове было гулко и мутно, хотя плакать не тянуло, даже когда она проговаривала про себя: «Вика умерла. Моя сестренка умерла».
– Да что я за чудовище такое?! – прошипела Римма сквозь зубы. – Мне совсем никого не жалко?
Живым опровержением в дом ворвался Малыш, процокал по лестнице, бросился к ней, ткнулся в колени. Ей показалось, или он вправду всхлипнул: «Ты здесь… Ты не бросила меня»? Присев, Римма прижала упругое тельце пса, прошептала, приподняв висячее ушко.
– Я не брошу тебя, Малыш. Ни за что…
Уже неделю она не заглядывала в поселковый чат, опасаясь обнаружить, что его кто-то ищет. Разве теперь ей удастся разлучиться с ним? Оторвать Малыша от себя? Самой оторваться от него?! Уже стало физически необходимо то и дело касаться рукой его гладкого лба, ловить собачий взгляд, остававшийся печальным, даже если Малыш носился за мячиком, прижиматься щекой к его теплой спинке… Только с ним она могла разговаривать час напролет, хотя с людьми выбирала роль слушателя. Римма догадывалась, что все хозяева считают своих собак особенными, но в душе была уверена: Малыш уникален! Ему первому она рассказала, что случилось с Васькой…
Вылазки за пределы участка они совершали только поздно вечером, когда было уже темно, чтобы никому не попасться на глаза. «Не отдам!» – Римма озиралась в панике, только заслышав чьи-то шаги. Малыш разбавил ее холодное одиночество своим жаром, ведь температура у собак выше человеческой, и был счастлив согревать ее. Разве она не заметила бы, если б он тосковал по кому-то? А глаза у спаниелей всегда кажутся грустными, это не значит, что он несчастлив…
Ей хотелось думать именно так.
– Простите! – донеслось из темноты. – Вы не скажете, какое сегодня число?
В свете уличного фонаря ей улыбнулась невысокая старушка, державшая в руках блокнот и карандаш. Помахивая хвостом, Малыш тут же направился к ней, хотя помочь вряд ли мог. Римма сама с трудом припомнила:
– Двадцать седьмое августа. – И на всякий случай уточнила: – Две тысячи двадцать пятого года.
Старательно записав, старушка снова улыбнулась.
– А день недели не знаете?
– Знаю. Среда.
Малыш кружил рядом, и Римме то и дело приходилось поворачиваться и перемещаться, чтобы он не опутал их поводком. Это могло показаться неуважением, но ее собеседница не обращала на это внимания. Она произнесла с чувством:
– Как я вам благодарна! Все время теряюсь во времени… Живу в прошлом, а настоящее каждый день ускользает. Милая моя, а вы не за хлебом ходили?
Римма покачала головой.
– Мы просто гуляем. Вы адрес свой помните? Может, вас проводить?
– Адрес помню! А магазин еще открыт, не знаете? – Она убрала блокнот с карандашом в карман плаща.
Высветив время на телефоне, Римма произнесла с сомнением:
– Вряд ли. Уже одиннадцатый час! Кажется, наш поселковый закрывается раньше. Вас проводить до дома?
– До дома? А как же хлеб? Вы купили?
– Нет, не купила. У меня хлебопечка, я сама пеку.
Старушка всплеснула руками.
– Да что вы говорите! Свой хлеб… Это же просто мечта!
Хлебопечку Римма купила уже на другой день после переселения в комнату над гаражом. Это произошло как-то само собой, никакой демонстрации она в эту покупку не закладывала, но вышло так, точно объявила самой себе: начинается новая жизнь! Пусть в ней больше нет мужчины, но дом у нее все равно будет, и в нем поселится теплый запах свежего хлеба, от которого начинает волноваться сердце и хочется улыбаться. С таким ароматом каждое утро, даже самое серое, не кажется безнадежным, ведь пока человек печет хлеб, жизнь продолжается…
Дернув ее за рукав, старушка просительно заглянула в глаза.
– А у вас не осталось кусочка? Просто попробовать?
– С собой нет, – призналась Римма с сожалением. – Но мы тут рядом живем. Хотите прогуляемся до нашего дома? Полбуханки точно еще есть!
– В самом деле? – Ее сухонькая ручка шмыгнула в другой карман, зашуршала купюрами. – Он, наверное, дороже магазинного?
– О чем вы? Я не возьму с вас денег!
– Да что вы?! Милая моя, вы просто ангел.
Римма мягко взяла ее под руку.
– Пойдемте, здесь недалеко.
Словно оценив ситуацию, Малыш перестал тянуть и спокойно пошел рядом. Удивительно, но старушка шагала довольно быстро, Римме даже не пришлось подстраиваться, только упорно смотрела под ноги. Боялась оступиться? Или уже все видела в этом мире и не особо интересовалась окружающим?
– Как вас зовут? Меня Римма.
– Светлана Ивановна, – машинально отозвалась та.
И вдруг остановилась, замерла, глядя снизу исподлобья – улыбки как не бывало.
– Кто вы? Куда вы меня тащите?
– Я – Римма. Мы с вами идем за хлебом.
Морщинистое узкое личико расцвело.
– Ах, за хлебом! Ну конечно, что это я…
– Вот мой дом, – указала Римма. – Зайдем? Я упакую хлеб.
Но Светлана Ивановна засомневалась, разглядывая кованую калитку.
– Это не магазин.
– Нет. Это мой дом. Я сама пеку хлеб, помните? Вам захотелось попробовать.
– Да что вы?! Свой хлеб? Это же просто мечта!
«Не дай бог дожить до такого», – вздохнула Римма, усаживая старушку на садовую скамейку у входа. Малыша она привязала к металлической перекладине, хотя калитка была закрыта, он не выскочил бы на улицу.
– Отдохните пока, я сейчас, – пообещала Римма и бросилась к дому.
Не разуваясь (стояла сухая погода), она взбежала в кухню, достала из деревянной хлебницы половину булки, упакованной в мешочек, положила его в небольшой пакет – как у всех детей советского времени, у нее имелся запас.
«Только бы никуда не ушла». Римма скатилась с лестницы, выбежала на крыльцо и с облегчением перевела дух: старушка по-прежнему сидела на скамейке и беседовала с Малышом, положившим черно-белую голову ей на колени. Восковая в темноте рука скользила по его шерсти, а губы улыбались. Кажется, им обоим было хорошо сейчас… Римма с опаской подумала, что Светлана Ивановна опять не узнает ее, но и тут ожидало приятное удивление.
– Какой у вас умный песик! – воскликнула старушка, завидев хозяйку дома. – Могу поручиться, Римма, он понял каждое слово…
Она села рядом.
– Даже не сомневаюсь. Мне тоже нравится разговаривать с ним.
– Хорошо, когда есть собеседник… Даже если это собака.
Римме послышалась грусть в ее голосе.
– Вы живете одна?
Ненадолго задумавшись, Светлана Ивановна тихонько рассмеялась:
– Не помню! Кажется, да. Раньше мы жили с мужем и дочкой, но я не уверена, что они и сейчас со мной. Разве я пошла бы ночью за хлебом, если б могла попросить кого-то?
«Рассуждает здраво, – признала Римма. – А таких важных вещей о себе не помнит…»