Юлия Красинская – Крещённая ветром (страница 2)

А позже, когда гулянье стало стихать и девушки, обнявшись, шли по деревне, распевая протяжные песни, на дороге появилась незнакомая старуха. На ней была поношенная темная телогрея, не по сезону, а из-под платка выбивались пряди седых, сухих, как солома, волос. Лицо её было нескладное с мертвенно-бледной кожей. Но самое жуткое – были её глаза. Маленькие, глубоко посаженные, они не моргали и казались стеклянными, пустыми, как у мертвой рыбы. Она мотнула головой в сторону Любавы и хрипло промолвила:

– Цветёшь сильно, девка, ой, как сильно. Прямо огнём горишь. Таких либо срывают первыми, либо заморозком до времени бьет. Никакой сему цветку середины не бывает.

Сказав это, старуха, не дожидаясь ответа, развернулась и бесшумно растворилась в предрассветной дымке.

Любава стояла, словно парализованная, чувствуя, как у неё стынут пальцы. Рядом Катерина нервно дернула её за рукав.

– Иди, иди, Любушка, не слушай. Дурочку юродивую какую-то принесла нелегкая. Пойдём домой.

Подруги, притихшие и напуганные, поспешно обошли то место, где только что стояла старуха, ускорив шаг. Любава заставила себя двинуться вслед за ними. Она подняла лицо к небу, где уже гасли последние звёзды, и глубоко вдохнула, пытаясь заглушить дрожь. Вздор. Вздор и бред. Впереди была вся жизнь – счастливая и ясная, как это утро.

Она не знала, что её венок, достигнув середины реки, тихо пошёл ко дну, унося с собой девичьи грёзы о простом счастье. А пепел от ночных костров на окраине деревни, остывая, оставлял после себя длинные, темные тени.

Глава 2 . «Ветер с того берега»

Солнце на другое утро встало ленивое, размытое в легком мареве над лугами. Любава проснулась с ощущением сладкой усталости и странной тяжести на душе, будто приснился нехороший сон, который напрочь вылетел из головы, оставив после себя лишь осадок.

Она лежала, глядя в потолок, где между тёсаными балками плела паутину степенная хозяйка-паучиха. Луч утреннего солнца, пробиваясь сквозь запотевшее окошко, разрезал полумрак и лёг золотой пылью на знакомые, родные шероховатости бревенчатой стены. Этот дом всегда был её вселенной, каждый его уголок дышал историей её жизни. Когда-то давно она бегала босыми ножками по этому бревенчатому полу и потолок казался ей недосягаемо высоким. А сейчас комнатка стала маленькой, но от того особенно уютной.

Любава потянулась, и её взгляд упал на алый подол сарафана, небрежно накинутого на скамью, и всё таки подпаленного вчерашним кострищем. Вышитые бутоны показались припылёнными, уставшими. Вспомнился венок, уверенно бегущий по лунной дорожке, а потом тот страшный взгляд из-под ракиты и старуха. Она резко села на кровати, отгоняя воспоминание.

Начался обычный, суетливый и ясный день. Надо было докрасить пряжу – отец принёс намедни охапку шелухи, дать ей настояться. Потом проверить куриные гнёзда и скотину на дальнем выгоне. Потом принести воды. Руки сами знали, что делать, движения были отлажены годами. Любава пела за работой – уже не громкие праздничные песни-прибаутки, а протяжные, будничные напевы, под которые и думалось легче.

К полудню к ней забежала Катерина, всё ещё взволнованная вчерашним.

– Любаша, а ты того, Яшку-то вчера совсем уж! – засмеялась она, усаживаясь на завалинке и принимаясь щёлкать семечки.

– Да чего его, глупого. Удумал тоже, жених… – махнула рукой Любава, но улыбнулась. – Жаль его, правда.

– Не бери в голову, он быстро отойдёт, – махнула рукой Катя. – А вот старуха та. Ты её раньше видела?

– Нет, не видела, – ответила Любава. – Не видела и видеть не хочу. Страшная такая.

– Говорят, – голос Катерины стал боязливым шепотом, – в прошлый раз старуха эта появлялась у нас в слободе лет десять назад. Незадолго до того, как кузнец Горислав выбрал себе женой Аграфену. Девица была – песня! Мастерица – золотые руки, голос – как у райской птицы.

Катерина замолчала, и в молчании этом было что-то по-настоящему страшное.

– За полгода до их свадьбы, эта старуха у околицы ей повстречалась, – продолжила подруга ещё тише. – Нашептала что-то, головой покачала. Все тогда крестились, а Аграфена смеялась: «Блаженная, мол». Через полгода – свадьба. Все ахали: какая пара! Он – статен, мастеровит, она – краса писаная, – Катя сделала паузу, щёлкая семечки медленнее, погружаясь в какие-то свои думы. – А потом девицу будто подменили. На людей глядеть перестала, песни забыла, ходила, как тень, бледная, прозрачная. Словно из неё весь свет выкачали. Через два года померла. От тоски, говорят… А старуху ту после больше никто не видел. До вчерашнего дня.

Слова повисли в воздухе тяжёлой, ядовитой угрозой.

– Ой, ладно, Кать, – Любава тряхнула головой, прогоняя липкий страх. – Будет нам с тобой грустном. Ты новый узор на понёву видела, что Марфутка выдумала?

Разговор свернул на привычные девичьи темы, и вскоре Катя, дощёлкав последние семечки, убежала по своим делам.

Любава и правда не придала особого значения страшной истории. Всё это – мрачные сказки для долгих зимних вечеров.

Она вернулась к делам. Работа пошла своим чередом. Напевая какую-то мелодию, Любава красила пряжу в чанке с луковым отваром, и любовалась, как белая шерсть постепенно наливается тёплым, медным цветом. Мысли её были заняты тем, успеет ли она докрасить холсты и расшить их вышивками-оберегами к первому зазимью.

Ужас ночной старухи и леденящая история о бравом кузнеце из города казались теперь чем-то смутным, нереальным, словно приснившимся. Её мир был прочным, ясным и не имел к этим теням никакого отношения.

Вечером возвратился отец. Он был задумчив и как-то тих, не похож на себя. За ужином он ковырял ложкой в миске, словно не ел, а искал что-то на дне тюри.

– Батюшка, что с тобой? Устал? – спросила Любава.

Отец тяжко вздохнул.

– Был сегодня в слободе, по делу. Встретил там кузнеца Горислава-Коваля.

Ложка в руке Любавы замерла на полпути ко рту.

– И что?

– Разговорились. Мужик он видный, хозяйственный. Спрашивал про наш дом, про землю. Про тебя.

– Про меня? – голос Любавы дрогнул.

– Ну да. Говорит, слышал, руки у тебя золотые, да нрав весёлый. Похвалил.

Похвала от того, чей взгляд вчера в ночи оставил на спине ледяные мурашки, прозвучала зловеще. Любава молчала.

– И долги, дочка, наши помянул, – добавил отец чуть слышно, не поднимая глаз. – Говорит, знает, что живётся нам тяжко. Предлагает помощь.

– Какая нам от него помощь? – вырвалось у Любавы. – Чего он хочет-то, батюшка?

Степан наконец посмотрел на неё, и в его глазах, обычно таких ясных, плескалась беспомощность и непонятная ей вина.

– Не знаю, доченька. Не знаю.

Они доели молча. Тишина в избе стала такой густой, будто её выткали из той же пряжи, что лежала в углу, но только цвета пепла и тревоги.

Перед сном Любава вышла на крыльцо, вдохнуть ночного воздуха. Никаких костров, никаких песен. Только лягушки перекликались у реки, да где-то далеко заухал филин. Ветер, тёплый и мягкий, ласково трогал её непокрытые волосы. Она закрыла глаза, пытаясь поймать в нём утешение, услышать знакомый шёпот листьев. Но ветер сегодня был немым. Или она разучилась его слышать.

– Матушка… – беззвучно шевельнулись губы Любавы. – Матушка, где же ты, родная?

Внутри, там, где билось молодое жаркое сердце, раскрылась знакомая пустота – та самая, что появлялась каждый раз, когда она смотрела на лавку у печи или слышала, как другие девушки зовут матерей. Не острая, как в первые годы, а притупленная, привычная. Как старый шрам, что болит к ненастью. Именно сейчас, в эту беспомощную минуту, ей так отчаянно хотелось положить голову на чьё-то колено, чтобы чьи-то пальцы, тёплые и умелые, разгладили ей волосы на висках. Материны пальцы.

Из глубин памяти всплыли обрывки давних разговоров, родительских сказок на ночь. Отец рассказывал о светлом, волшебном Ирии, спрятавшемся где-то посреди тёплого моря. А мать, тихо и таинственно, шептала о другом – о Нави. О том, что мир, как древо. И есть Явь, где живут люди, а есть Навь – загробный, иной мир. Там текут молочные реки, но берега их каменисты. Там обитают духи-нави и души праведные. И отделяет один мир от другого река огненная, а мост через неё тоньше волоса и острее бритвы.

– Они рядом, дочка, – говорила мать. – Иногда ветер с того берега доносится до нас. Или снится вещий сон. Так они разговаривают с нами.

Теперь Любава думала об этом часто. Мать ушла в ту Навь. Может, смотрит сейчас с того берега на неё сквозь пелену тумана? Может, этот самый ночной ветерок – и есть её касание, её тихое предостережение?

– Что же мне делать? – мысленно взывала она к незримому образу. – Отец сломлен. А этот кузнец, его похвала, что нож вострёный. Будто туча надвигается на наш дом, а куда бежать – не видно. Подсказала бы ты, родная.

Но в ответ была лишь гулкая тишина.

Предчувствие неминуемой беды охватило Любаву с новой силой. Все твёрдое под ногами будто вдруг стало зыбким, ненадёжным. И не за что ухватиться. Ни в этом мире, ни в том.

Глава 3. «Серебряная заколка»

На третий день после разговора с отцом, когда послеобеденное солнце лениво лилось в окно, в сенях раздался чужой, нарочито громкий кашель, и скрипнула дверь.

– Мир дому сему и всякому добру в нём! – прозвучал на пороге густой, медовый голос.

В низких дверях стояла женщина, которую знала вся округа, но в этот дом она ещё не заглядывала. Аксинья Потаповна, сваха. Дородная, в новой, цветастой шерсти понёве и ярко-алом, дорогом платке, повязанном сложным, городским узлом «на богатство». Лицо у неё было широкое, скуластое, с вечно прищуренными, быстрыми глазками. Они сразу, не стесняясь, принялись бегать по горнице, выценивая крепость стен, добротность утвари, наряд девки.