Юлия Климова – Жизнь, жребий и рок-н-ролл (страница 9)
– Паром, переправа, – проглотив подкативший к горлу ком, протараторил Кирилл.
– Тогда нам по пути, юноша. Разумеется, если вы не против. Меньше часа в пути – и будем у парома, а там я вас и переправлю. Сколько себя помню, работаю на пароме, – высохшие губы старика растянулись в улыбке, глаза лучились теплом и добротой.
В сопровождении старика Кирилл добрался до паромной переправы к моменту, когда поблёкшие звёзды на небе начал сменять занимающийся рассвет. Подставив лицо тёплым лучам солнца, Кирилл, щурясь, стоял на берегу реки в ожидании скорой встречи с Мариной. Бегло взглянув на телефон, Кирилл с удивлением отметил про себя, что связи по-прежнему не было.
– Даже не спросил, как зовут моего спасителя. Благодарю от всей души, – Кирилл, улыбаясь, обратился к старику.
– Харон, юноша. Оплата за переправу – две монеты. Когда будете готовы, можем отправляться, – глаза старика по-прежнему лучились добротой.
В висках у Кирилла застучало, звон в ушах перекрыл шум бурной реки, холодный, липкий страх вновь обволакивал его, заставив зажмурится.
– Думается мне, что рано вам переправляться, юноша. Не пришёл ещё ваш час, – улыбнулся старик.
– Кирилл! – сквозь звон в ушах парень услышал приглушённый крик Марины, пробивающийся через вязкую, тягучую пелену, опутавшую его.
Открыв глаза, Кирилл увидел любимые васильковые глаза, распухшие от слёз, и себя, загипсованного, словно египетский фараон, окутанного трубками и мигающими датчиками.
За окном занимался рассвет, тёплые лучи солнца коснулись лица Кирилла, который, несмотря на омрачающие встречу с Мариной обстоятельства, был счастлив.
– Что ты забыла в том отеле?
– Это не отель, это гостиница!
– Что ты забыла в той гостинице? – вздыхая, переспросила устало.
– Что-что? А куда было идти? На улице холодно, дома вы с отцом, а вечер только начинался, не расходиться же.
– Хорошо, но зачем нужно было пить?
– Как зачем? Все пьют, а мне отказываться? Я не такая, как ты, благочестивая и правильная. Нет этого во мне, нет и не будет, не заставишь, поняла? Надоело!
Несмотря на горькие слова, речь девушки была тихой, без запала, словно привычной и повторенной не один раз.
Словно маленький и взъерошенный воробей, она огрызалась, но знала, что это не имеет смысла.
Она скукожилась на диване, обняв руками колени, длинные волосы неровными тёмными прядками укрыли опущенное вниз лицо.
Две женщины были рядом, сидели по разным сторонам давно требующего ремонта старенького дивана и не слышали друг друга. Говорили на одном языке, но не понимали слов.
У одной был опыт, знания, вереница таких же молоденьких и глупых, которых вытаскивала с того света почти каждый день.
У другой – молодость, желание победить весь мир, неуверенность, что мир будет побеждён, сомнения и ожидания.
У одной – воспоминания о голубых глазах и курносом носе, чьи очертания еле угадывались после жестокого избиения и насилия.
У другой – ощущения от чуть шершавых ладоней, которые поглаживали по чувствительной груди.
Одна вспомнила вдруг и свою молодость, где на парня и взгляд было стыдно поднять, а уж другое и вовсе осуждалось в их семье. Но нередко она и другое слышала. Дядька, было, с женой приезжали, так и кровать скрипела. А вечером на ужине рядом брата садили двоюродного, что норовил то колено погладить, то подол приподнять. Тошно тогда было, да. Не знали. Не так раньше воспитывали. Но, может, и правильно, что не так.
Другая мечтала о будущем. Когда закончится наконец ненавистная школа, она уедет из дома и будет учиться. Не нужно будет никому отчитываться о том, во сколько пришла или где задержалась. А уж с кем время провела, так и вовсе никому не интересно.
Так, движение времени не останавливается, поколения сменяются, жизнь продолжается…
– Ма-а-а-а-ам! Ну почему ты меня такую страшную родила? – взвизгнула Наташка.
– Посмотрю, какую ты родишь. Хватит капризничать. Одевайся, в школу опоздаешь.
– Ага, сестра вон какая. Талия узкая, ноги длинные. А сама брюнетка с зелёными глазами, а я? Рыжая, маленькая, квадратная. Даже талии нет. Не пойду в школу, – насупилась Наташка.
– Рыжая, рыжая, – пропела старшая сестра-студентка и высунулась из прихожей.
– Ма-а-ам, она ещё и дразнится!
– Таня, прекрати! Как маленькая! – резко крикнула мать в сторону сестры.
Входная дверь хлопнула. Наташка посмотрела в окно. Танька садилась в машину к жениху Кольке. «Ух, ну и везёт же ей. Красивая потому что», – подумала Наташка и пошла собираться в школу.
А дальше день не заладился. На уроке математики Наташка страдала. Она ненавидела математику, так же, как свои веснушки. После неудавшихся попыток решить уравнение пятого класса она заскучала и стала разглядывать себя в отражении оконной рамы. Даже там веснушки напоминали ей о том, что она страшная.
«Ну всё, сегодня приду и буду выжигать эти ненавистные точки перекисью, – решила Наташка. – Хочу белое лицо, чистое, как у Ирки с первой парты».
– Иванова, хватит мечтать, – сделала замечание математичка. – Иди-ка к доске.
– Не пойду, – ответила Наташка и покраснела.
– Тогда два, – невозмутимо пожала плечами учительница.
На перемене к девушке подошла завуч.
– Наташа, пойдём, тебя сестра ждёт.
– Зачем?
– Таня тебе всё объяснит.
В машине Танькиного ухажёра Кольки было душно и пахло семечками. Наташка смотрела сквозь заляпанное стекло и молчала. В голове крутились слова сестры: «Мама в больнице, мы едем к ней».
В приёмной к девушкам вышла медсестра и, окинув их взглядом, сухо сказала:
– Ждите, сейчас вашу маму оперируют. Врач освободится и поговорит с вами.
Голова Наташки стала тяжелой, словно на неё надели железный шлем. В животе всё сводило от страха и голода. Во рту пересохло.
– Тань, что с мамой?
– Инфаркт, – тихо ответила сестра.
– Она ведь не умрёт? – прошептала Наташка.
– Я не знаю…
– Какая же ты дура, дура! – в сердцах крикнула Наташка. – Если бы ты мне рассказала раньше, что у мамы слабое сердце, я бы… я бы…
– Ну что ты бы?
– Я бы не доставала её своими капризами, – скривила лицо девочка.
– Глупышка, иди сюда, – снисходительно хмыкнула Таня и обняла Наташку.
«Господи, пусть мамочка поправится, – молилась про себя Наташка. – Я больше никогда-никогда не стану её расстраивать. И пусть я навсегда останусь страшной и рыжей, только пусть мама живёт».
Ожидание было тягучим. Колька принёс пирожки из местной столовой, но в горло ничего не лезло. В дверях появился встревоженный папа.