Юлия Климова – Жизнь, жребий и рок-н-ролл (страница 10)
– Па-а-ап, – кинулась к нему Наташка.
Он обнял её и погладил по голове. Девчушка больше не могла сдерживать слёзы и разрыдалась.
– Ну, ну, перестань. Всё будет хорошо, мама поправится, – тихо сказал папа и чмокнул её в рыжую макушку. – Девочки, пойдёмте, нас ждёт врач.
Затаив дыхание, они вошли в кабинет. За столом сидела уставшая женщина-врач.
– Операция прошла успешно. Теперь главное, чтобы организм шёл на восстановление. И вы в этом должны помогать.
На последней фразе врач посмотрела на Наташку и улыбнулась.
На щеках доктора запрыгали яркие веснушки. Красивые рыжие локоны, только что освободившиеся из плена операционной шапочки, разметались по плечам.
«Не может быть! Она рыжая! – таращилась на неё Наташка. – Какая же она красивая. Она спасла маму. Хочу быть такой же, когда вырасту. А веснушки? Даже очень симпатичные».
– Вот, – улыбаясь, Катя поставила водку перед лохматым пожилым мужиком, – ваша любимая.
Саня опрокинул рюмку и, улыбаясь, прищурился:
– Как дела, голубоглазая? Бабка всё так же строит?
– Строит, – кивнула Катя и налила следующую.
– Грусть-печаль… – вздохнул Саня. – Кто женился, помер за год? И даже не дерётся никто у тебя на работе?
– Макариха померла, сорок дней на прошлой неделе было, – вздохнула Катя, поправляя косынку на белокурой голове, – а жениться тут некому. Друзья хозяина заходят после смены на сто грамм, да и всё. Откуда в нашей глуши события?
Девушка собрала опустевшие рюмки и поставила их в окошко, из которого на тарелках с потускневшими каёмками пухлая рука периодически выставляла нарезанную колбасу и огурцы.
– Грусть-печаль… – повторил дальнобойщик. – Чего в город не едешь? Тут, кроме Макарихи, и обсудить нечего…
– На кого ж я свою бабку кину? – Катя пожала плечами и поставила баночку с зубочистками ближе к клиенту.
Дверь распахнулась, и в бар ввалился уже выпивший мужик в клетчатой рубашке с огромным пузом, похожим на мыльный пузырь. Он бахнулся на стул в углу и вальяжно расставил ноги.
– Катюня, милая, как обычно.
– Здрасьте, дядь Вась, – ответила девушка.
Она наполнила маленький графин, поставила на поднос вазочку с полевыми цветочками, тарелку с заготовленной закуской и побежала к толстяку.
Тот сально наблюдал, как молодая девчонка выставляет всё на стол, и выдал:
– Не был бы твой батька корешем моим, зажал бы тебя прям за этим баром… Царствие небесное, хороший парень был…
Катя покраснела, схватила поднос и ретировалась за стойку.
Саня неспешно развернул корпус, смерил взглядом толстяка и спустился с высокого стула.
– Эй, боров! – Саня кивнул на «дядь Васю». – Извинись перед ребёнком!
– Опять ты, водила? Иди на …! – ответил Вася и бросил недоеденный кусок колбасы на тарелку.
За две секунды Саня оказался около хама, выдернул его из-за стола левой рукой, а правой треснул по красной морде.
Вася опешил на мгновение, заткнул потёкший нос, но устоял и дал Сане в ухо. От неожиданности Саня грохнулся на пол. Вася что-то неразборчиво заорал, а Саня только увидел пуговицы с брюха оппонента, причудливо скачущие по полу.
Толстый друг отца, шатаясь, ринулся на улицу.
Катя бросилась к Сане, но тот только отмахнулся от помощи. Медленно поднялся, потрогал ухо и выглянул в окно.
– Бегите, пока колёса вам не порезали, сейчас же всю деревню соберёт… – девушка сложила руки у груди.
– Старею, голубоглазая, да… скоро мои зубы полетят, как эти пуговицы… – промямлил Саня. – А ты езжай в город всё-таки, а то только мы с Макарихой и делаем вам тут события.
Саня поднялся, взял куртку со стойки, похлопал по карманам, проверяя ключи:
– В другой раз чтоб тебя тут не было!
Не перечитывая, он вложил письмо в конверт, написал адрес и опустил в почтовый ящик…
* * *
Добрый день!
Тают снега за окном… Февраль… Воздух влажный и густой, словно кисель. Кисло и холодно… Тоскливо. И вдруг понимаю: суета всё это… И одиночество, и тоска. Есть что-то возвышеннее, нежнее, полнее, чем этот снег, февраль, липкий воздух… Я, мой внутренний мир воспоминаний, чувств – вот что самое живое, настоящее. Но февраль щиплет руки, влажный холод забирается под воротник…
Мечты, воспоминания… Как приливы и отливы, накатываются их волны на сознание. Руки автоматически делают домашнюю работу (рубят дрова, кормят свиней-коз-кур-кроликов, достают воду из колодца, чинят, ремонтируют, собирают, складывают, разжигают печь, подносят ложку ко рту…), а в голове одна за другой всплывают чудесные картины, полуреальные, полуфантастические, искренне-откровенно-прекрасные – и… рождается улыбка на устах, и становится нежно-тепло в груди, у самого сердца, будто, как в детстве, пушистый котёнок залез на меня, сонного, умостился посередине груди и мурчит-мурчит…
Немного смущён я. Это был сон или явь? Сон… но тогда почему по телу пробегает лёгкая дрожь, словно ветер колышет переспелые травы? И была ночь… И было тело удивительно молодое и упругое. И была душа, возможно, единственная в целой Вселенной, которая дарила, ничего не прося, искренне, откровенно, легко. Неужели так может быть?! Так приятно и сладко! За что мне такой подарок уготовила Судьба? И была ночь, наикратчайшая ночь. Сладкий туман забытья, горячее дыхание, запахи, которые дурманили голову, и ощущение неиспытанных наслаждений новых миров, реальностей, спектров и объятия тела, какого-то нереального, неземного, прекрасного…
Светало. Трубы гудели в кранах, сообщая подход воды. Дом спал, дремали лифты. Выходя, я понял: вот двери закрываются, исчезают эти волосы, и руки, и глаза, гибкий стан, а что делать мне – не знаю… Не знаю… Я сплю или брежу?..
Холодный мрак ступенек, первый этаж, а вот и выход. И вдруг – взрыв! В лицо ударило благословение, и ослепило глаза сияние куполов Собора. Я сел на пороге подъезда, переводя дух: «О Господи, я благодарю Тебя за Твою ласку к рабу Твоему. И за эту Женщину, что Ты дал мне» – и чуть не заплакал.
А потом парк окружил меня холодным утром и взглядом собаки. Она смешно смотрела на меня, когда я дремал, съёжившись на лавке. «Странно как-то, – думала собака – вроде пьяница, а пахнет трезво».
Очнулся я от давления в груди – что это? В кармане под сердцем иконка лежала и будто просила: «Отдай меня ей!» Часа два я простоял у светофора, ожидая Тебя. Иконка грела руку, а сердце благодарило Бога… Но не дождался…
Прошло время, и, когда нестерпимо стало, я молча отчаянно крикнул: «О Боже, позволь увидеть ту Женщину, которую Ты дал мне!» А через час сосед спрашивает: «В город надо? Попутчиком моим будешь?»
Тогда я и попал к Тебе на час (у дочки коклюш был, поэтому я спешил, набравши лекарств, домой)…
Три часа автомобилем – дорога к Тебе. Какая же она долгая и далёкая. Но мотор напел мне строки.
* * *
Ты живёшь вдалеке среди улиц ночных.
Часто снишься мне в объятьях моих.
Но к тебе не дойти и к губам не прильнуть,
Не узнать любви, погасив свечу.
Выпью грёз моих горький хмель.
Утро… очи открыв, без надежд бреду в день.
И грусти – не грусти, и кричи – не кричи:
Не те губы целуй, не тот стан обнимай.
Совы воют в гаях, и молчат соловьи.