Юлия Климова – Ветер подскажет имя (страница 35)
– Что-нибудь еще?
– На Сенном рынке Александра отдала письмо семье цыган и попросила передать его адресату. К сожалению, я не мог подойти ближе, и имя не долетело до моих ушей. Но я слышал, как женщина в ответ произнесла:
– Геда… – еле слышно произнес Павел.
– Что вы сказали?
– Нет, ничего.
– Будут ли еще какие-либо распоряжения?
Только в этот момент Павел осознал, что простая и одновременно сложная история его отношений с Александрой Образцовой закончилась. Больше не нужно устремляться вперед, надеясь на встречу, спрашивать, узнавать, беспокоиться. И даже ругать себя уже не стоит – его недостойный поступок превратился в пыль прошлого.
Это сейчас Павел стоит возле книжных полок и думает об Александре, а вспоминает ли она?
Хотя бы с презрением и ненавистью…
Или новая жизнь поспешила перечеркнуть все вчерашнее?
– Нет. Я благодарен вам за работу.
Когда Полушконков ушел, Павел спустился на первый этаж в столовую, съел суп, не почувствовав вкуса, проигнорировал другие поданные блюда и вернулся в кабинет, желая разобрать не срочную деловую корреспонденцию. Он старался продолжить день как обычно, не возвращаясь постоянно к образу Александры, но уже через час, когда он писал ответ в министерство, его правая рука задрожала, а зубы сжались. Павел откинулся на спинку стула, закрыл глаза и попытался унять вспышку злости, разрывающую грудь. Ему больше нечего делать в Петербурге, все, что было нужно, он узнал, и теперь самое время возвращаться.
Нет, это не злость сейчас терзала его изнутри, не разочарование, а возрастающая нестерпимая режущая боль. Она беспрепятственно шагала по ребрам, небрежно задевая их, она втекала с кровью в вены и неслась дальше, наполняя крепкий организм мукой, она устремлялась к мозгу, настойчиво шепча: «Больше никогда… больше никогда… больше никогда Александра не посмотрит в твою сторону… Она будет жить без тебя… счастливо и беспечно…», боль гнула кости и самое страшное – она не собиралась никуда уходить.
Встав так, что стул громыхнул и упал, Павел провел рукой по лицу и резко выпрямился.
– Больше никогда…
Вот теперь он предложил бы Александре Образцовой очень много. Он бы отдал ей все, включая жизнь и свободу. Но ветер унес тот день и час, когда она могла бы услышать эти слова, улыбнуться в ответ, смутиться и, может, сказать: «Да».
«Что я наделал и как я стал таким?»
Вопрос остался без ответа. Павел в три шага подошел к окну и посмотрел на холодную улицу Петербурга. Надо уезжать. Немедленно. Надо забыть, перечеркнуть… Но в глубине души он знал – это невозможно. Куда бы он ни устремился, как бы ни лгал самому себе, за сколько бы дел ни взялся одновременно, боль всегда будет идти рядом – след в след.
Ночью Павел проспал не больше четырех часов: стоило закрыть глаза – и из темноты появлялась Александра. Он протягивал руку, чтобы убрать с ее щеки прядь, она поднимала голову, заглядывала ему в глаза и… Он просыпался.
В восемь утра Павел вскочил на Норда и рванул из Петербурга прочь. Ветер бил в лицо, грязь летела из-под копыт, спина взмокла, но боль не отставала, она уже выбрала себе друга на долгие, долгие дни и собиралась служить ему верой и правдой.
Федор сделал шаг назад, и у Кати появилась возможность обернуться.
– Матвей Глинников? Но… – Она замолчала, встретившись взглядом с Мелиховым.
– Я говорил вам, что он не только мастер, изобретатель, но еще и художник. Что-то для него было более важным, что-то менее… Но рисовал Глинников точно лишь для себя, он никогда не продавал, не дарил и не выставлял своих картин. Вряд ли эту работу можно назвать детальной и продуманной. «Ветер подскажет имя» – скорее образ, волна нахлынувших чувств, загадка, которую ему или удалось, или не удалось разгадать.
– Вы не знаете… Он был счастлив? – неожиданно для себя спросила Катя.
– Я не сомневаюсь в этом. Мне кажется, увлеченные люди всегда счастливы.
Она не стала больше задавать вопросов, но ее интересовало немного другое счастье мастера. Личное. Любил ли он? Любили ли его? Быть может, эта девушка с красным платком и есть мечта художника?
«Из всех картин вы выбрали работу Глинникова. Вам не кажется это странным?» – спрашивал взгляд Федора.
«Еще немного, и мне ничего не будет казаться странным», – мысленно ответила Катя.
«Почему?»
«Куда уж больше…»
«Вы волнуетесь? Я подошел к вам слишком близко. Не это ли причина?»
Отвернувшись, Катя вновь двинулась вдоль стены, а потом остановилась и, желая покинуть то место, где в воздухе теперь кружилась неловкость, попросила:
– А можно кофе?
– Да, конечно.
В столовой она почувствовала себя иначе, с картин на нее больше не смотрели рыбаки, очаровательные девушки, старики, вороны… Все свидетели волнительной слабости остались в зале с живописью.
– Спасибо, очень вкусно.
– Совершенно не за что. Я ленюсь готовить в турке, а нажатие кнопки на кофемашине не стоит благодарности.
Раздался приятный мелодичный звук дверного звонка, но Федор не двинулся с места, лишь поморщился, явно недовольный, что гости пришли в неподходящий момент.
– Не будете открывать? – спросила Катя и чуть улыбнулась.
– Никого нет дома, – пожал плечами Федор. – Только тени прошлого в золоченых рамах и одинокие окимоно на черных бархатных подушках.
– А вдруг по важному делу?
– Свои позвонят на мобильник. – Федор вынул из кармана пиджака телефон и положил его на стол. – Считаем: один, два, три…
Мобильный телефон загудел, и Катя увидела на экране фотографию Ольги.
– Свои, – сказала она, улавливая в душе некоторое разочарование.
– Да, – согласился Федор. – Не спрятаться, не скрыться. Пойду открою, а вы пока допивайте кофе, вернусь и приготовлю вам еще чашку. Надеюсь, сегодня мы проведем как можно больше времени вместе. – Немного помолчав, он добавил: – У вас же осталось еще много вопросов, да?
Ольга зашла в столовую так, точно здесь располагался ее личный офис. Кинув Кате: «О, привет!» – она села в кресло около окна, облокотилась на подлокотник, вдохнула витающий в воздухе аромат кофе и немедленно попросила:
– Федор, умоляю, приготовь, пожалуйста, двойной эспрессо, хочется чего-нибудь крепкого и бодрящего.
– В таком случае давай предложу тебе текилы.
– Спасибо, не надо. – Она засмеялась искренне и звонко. – Мое увлечение текилой закончено. Честно говоря, она мне попросту надоела.
Пока Федор готовил для всех кофе, Ольга не сводила с него глаз. На ее лице застыла загадочная улыбка, съехавшая с ноги алая туфля подрагивала в такт мыслям.
Катя осторожно наблюдала за Ольгой и сожалела, что уединение нарушено. Экскурсия в зал живописи отдалялась вместе со странным прикосновением Федора, зато неловкость и непокой уверенно выходили на первый план. Расклешенная юбка в стиле ретро и джемпер оливкового цвета проигрывали дерзкому платью-мини, украшенному на груди лаконичной, но необыкновенно красивой брошью в виде яблока, усыпанного маленькими красными камушками.
– Прошу к столу. – Федор перенес чашки на стол и придвинул ближе сахарницу.
Ольга поднялась и плавно подошла к Мелихову, положила руку на его плечо, прижалась бедром и с улыбкой ответила:
– Спасибо, не дал умереть от жажды.
– Я рад, что ты спасена.
По еле уловимым нотам интонаций, по крупицам взглядов и миллиметрам жестов Катя безошибочно поняла, что между Ольгой и Мелиховым когда-то были отношения. И, возможно, они есть и сейчас…
Правда оказалась неожиданной и топкой, точно болото она принялась тянуть к себе, пока в ушах не зазвенело и ложка не звякнула о край широкой белой чашки. Нет, нельзя думать об этом, взаимность Ольги и Федора не имеет никакого отношения ни к статье, ни к интервью, ни к русскому линейному кораблю четвертого ранга. И к ней, к Кате, тоже.
– Как же я устала… – Ольга сделала первый глоток, откинула прямые ухоженные волосы назад и с сомнением посмотрела на сахарницу. – Нет, не буду. Если вредно, то лучше потренирую силу воли. В горьком кофе есть своя прелесть. Катя, вы пьете сладкий?
– Да.
– Пожалуй, я вам немножко завидую. – Ольга холодно улыбнулась и перевела взгляд на Федора: – Какие планы на вечер, только не говори, что будешь работать.
– Тогда я лучше разумно промолчу. – Он тоже улыбнулся и добавил: – Мне нравится сегодняшний день, и я хотел бы его немного продлить.
Ольга подалась вперед, коснулась руки Федора и нараспев произнесла:
– Надеюсь, ты помнишь, что в жизни есть и другие удовольствия?
– Поверю тебе на слово, если ты говоришь, что они есть, так тому и быть.