Юлия Климова – В ее сердце акварель (страница 45)
– То было раньше, – твердо ответил он и смело взял ее за руку.
Василий Дюков пользовался в деревне уважением, потому что в свои двадцать лет мог починить абсолютно все. Голова у него работала как надо, и, в отличие от многих, он равнодушно относился к спиртному и не ленился. Тетка Наташа воспитала его хорошо, жизнь на него положила, и теперь Василий даже с гордостью заботился о ней, возвращая сыновний долг. С девчонками сильно не баловал, жениться еще заставят, а в этом пока мало радости.
– А почему ты приехала сюда?
– Так сложились обстоятельства, потом расскажу.
Они пошли к дороге, по пути Василий жадно задавал вопросы, будто только сейчас научился говорить и теперь наверстывал упущенное. Зофия отвечала и тоже спрашивала, но главное – она ни разу не попыталась освободить руку. Теплую, мягкую, шелковистую.
– Вечером увидимся? – пряча неловкость, спросил он.
– Я подумаю, – нарочно увиливая, дразня, ответила она.
– Думай сейчас. – Василий остановился и нахмурился. – Не отпущу, пока не скажешь.
Немного помолчав, будто и впрямь раздумывая, она счастливо засмеялась, затем сжала его пальцы и выпалила:
– Да согласна я, согласна!
Глава 18
Егор разговаривал с Елизаветой Ильиничной минут пятнадцать, затем поцеловал ее в седую макушку и ушел, оставив после себя звенящую тишину. Минут пять Глеб расхаживал по комнате, улыбаясь, щелкая пальцем то по плетеным косичкам на шторках, то по пузатой глиняной вазе, то по листу герани. Давненько ему не было так хорошо.
«Партизанка ты моя ненаглядная! – мысленно восклицал он. – Ах, бабка Лиза! Ах, бабка Лиза! А я, дурак, думал, что разбираюсь в женщинах. Красавица! Неисповедимы пути Господни, да, Небесная канцелярия?»
Когда он вышел из комнаты, Елизавета Ильинична вновь вязала. Теперь спицы стучали реже, движения стали медленнее, морщин на лице прибавилось. Посмотрев на Глеба, она тяжело вздохнула и с укором кивнула на кастрюлю с гречкой. «Так и не позавтракал», – читалось в ее глазах.
– А кто приходил? – игриво начал разговор Глеб.
– Тебе-то что.
– Вот где справедливость, Елизавета Ильинична? С одними вы добрая да ласковая, а с другими, то есть со мной…
– Подслушивал? Ну для этого много ума не надо. Только не твое это дело, соколик.
«К превеликому сожалению, мое…»
– А если я помочь хочу? – Глеб подхватил стул, поставил его рядом с Елизаветой Ильиничной, сел, положил ногу на ногу и добавил: – Верите вы в доброту души человеческой?
– До чего же ты шут гороховый. – От негодования спицы застучали чаще, носок задрожал, забирая часть волнения на себя.
– Елизавета Ильинична, – Глеб убрал иронию и сел ровнее, – даю честное слово, что помогу Егору, полагаю, это в моих силах. Вчера я был на дне рождения Зофии Дмитриевны Кравчик, и теперь знаю, какие тайны кружат над Утятином. И я знаком с Олесей, племянницей Дюкова, мне кажется, она хорошая девочка и специально никого не обидит. Повторяю, я помогу Егору, шанс есть всегда, но и вы должны мне немного помочь.
«Не подведи, Елизавета Ильинична, голубка моя сизокрылая. Не подведи!»
Ее плечи дрогнули и задрожали, по морщинистой щеке потекла слеза, которую она сразу смахнула.
– Своих детей не нажила, а он мне как сын родной…
– Та-а-ак. – Глеб обнял старушку, притянул к себе и начал гладить по голове, точно малого ребенка. Носок упал на пол, но сейчас было не до него. – Никаких слез, Елизавета Ильинична, только этого не хватало. Если из-за меня будут плакать пожилые женщины, то рая мне не видать. – Он сдержал улыбку. «Ад, впрочем, мне тоже традиционно не светит».
– Не из-за тебя я, глупого, – она отстранилась, вытерла краем фартука глаза, села прямо и строго, перечеркнув минуту слабости. – Дороже Егора у меня никого на всем белом свете нет, каждый день за его здоровье молюсь. Я его с младенчества нянчила и воспитывала до двенадцати лет. И за Евой приглядывала тоже. Да только как Егорушка подрос, Зофия на дверь мне указала, преподавателей полон дом, я и ненужная. Однако он ко мне дорогу не забыл, доброты в его сердце много.
– Теперь ясно, откуда вы его знаете.
– А какую помощь-то ты хотел?
– Правды мне для полной ясности не хватает. Что произошло между Дюковым и Зофией Дмитриевной, с чего проклятье взялось?
– Ишь, все уже разведал! – всплеснула она руками.
– «Наша служба и опасна, и трудна…» – пропел Глеб строку известной песни, наклонился, поднял с пола носок со спицами и положил на край стола.
– И как мне понять, откуда ты такой взялся?
– Вестимо откуда, – он широко улыбнулся. – С неба. Все хорошее всегда с неба падает.
– Ладно, расскажу тебе, что помню, но Егору подмоги, от меня толку мало, а ты, может, с девочкой этой поговоришь?
– Даже не сомневайтесь, дорогая моя Елизавета Ильинична.
Положив руки на колени, чуть ссутулившись, она смерила Глеба внимательным взглядом, вздохнула и начала рассказывать:
– Приехала к нам Зофия с отцом. Молоденькая, хорошенькая… Врачи ей в городе жить не разрешали, это уж я потом узнала. С Дюковым познакомилась, Васька тогда совсем другой был, чуть ли не первый парень на деревне: лицом вышел, непьющий и работящий. И сладилось между ними все… Да здесь и добавить нечего, сам понимаешь. Мы уж с Наташкой, теткой его, думали, что дойдет дело до свадьбы. Но не сложилось у них, и Зофия виной тому была. Васька горевал страшно, на нервной почве зрением слаб стал, уж Наташка молилась не переставая, слезами умывалась, надеялась, забудет он ее. Хоть и не мать родная, а крепко его любила, очень я ее понимала. Соседкой моей в ту пору Катерина хромая была. Совсем плохая к старости сделалась, мы с Наташей за ней по очереди ухаживали: еды принести, постель переправить, до туалета помочь. Родилась она с ногами неправильными, что ж тут поделаешь, не ее вина, да и ничья вовсе. А у Катерины дар был: людей на расстоянии видела, болезни угадывала, беды читала и будущее могла предсказать, да только не любила занятие это и всегда отказывала, если кто просил. Нечего, говорит, на судьбу глаза пялить, доживете – узнаете. Но Наташка так убивалась, так страдала, что не сдержалась Катерина и глянула на годы вперед, так мы и узнали, что будет да чем закончится. Расстроилась я тогда сильно, аж сердце разболелось, но в душе надежда теплилась – может, ошибка какая. Честно говоря, со временем я подзабыла пророчество Катерины, и слова ерундой казаться стали, многое за годы стирается… А Наташка по деревне птицей полетела! Да на радостях на каждом углу пророчество-то рассказывает! – Елизавета Ильинична вновь взяла спицы и, чтобы успокоиться, принялась провязывать петли.
– А Дюков?
– Приободрился, слепоту как рукой сняло, от нервов напасть у него эта случилась.
– Так сильно любил Зофию, что о мести мечтать стал? – усмехнулся Глеб.
– Говорила я Наташе: нет добра в том, но только свою голову вместо чужой не приставишь.
– А потом тетка Дюкова умерла.
– Да, Василий в город подался, года три его в Утятине не видали. Затем вернулся с деньжищами, и совсем другая жизнь у него пошла. Одни говорят, что богатство он свое награбил, другие картежные дела приписывают, но не верю я в эти россказни. Разговорилась как-то с Сергеичем, водителем Дюкова, – торговлей Василий разбогател, привозил товар издалека и в городе продавал. Не разбираюсь я в этом… – Елизавета Ильинична недовольно поджала губы. – Денег насобирал и какими-то другими делами занялся. Финансовыми, что ли. Хваткий он, своего не упустит, и цель, видимо, имелась. Вот как вернулся, так избу снес и давай дом строить да потом его уродовать. И уж ясно стало, куда ветер дует.
– Дети Зофии Дмитриевны о пророчестве откуда узнали?
– И Кирилл, и Егор, и Ева в детстве много времени с нашей деревенской ребятней проводили. В мяч играли, рыбачили… Никто ничего и не скрывал, да и мир не без «добрых» людей.
Глеб поднялся, потянулся, точно кот, объевшийся сметаны, подошел к плите, подхватил крышку и заглянул в кастрюлю.
– До чего же вы хитрая, Елизавета Ильинична. Раньше на мои вопросы отвечали так, будто и не знакомы с Кравчиками и Дюковым, тень на плетень старательно наводили. Не стыдно постояльцев обманывать?
– Не хитрая, а мудрая и предусмотрительная. Тебе палец дай, ты и руку по локоть откусишь. Приехал издалека, выспрашиваешь, про себя ни слова, ни полслова… Я решила знание свое попридержать, не показывать: спокойнее, да и за тобой понаблюдать надо было.
– Понаблюдали?
– Да. – Губы дрогнули, и она улыбнулась. – Откуда тебя ветром принесло – неизвестно, и какие тайные чаяния у тебя – лишь Богу ведомо, а только не со злом ты в Утятино явился, тут сердце меня не подведет.
– Ах, гречечка, похоже, тебе еще придется подождать. Елизавета Ильинична, тащите номер телефона Егора, время великих событий и перемен!
– У меня его нет, – растерянно ответила она. – Егорушка мобильный телефон подарил и сам иногда звонит, я только кнопку одну жму. Заряжать его нужно, а я, грешным делом, часто забываю…
Глеб брякнул крышкой кастрюли и покачал головой: «Цивилизация…»
– Мобильник несите, будем из него номер отверткой выковыривать. Шучу, – добавил он с усмешкой, заметив на лице Елизаветы Ильиничны нешуточное беспокойство.
Первый раз он поцеловал ее через месяц, когда лил теплый дождь, крупные капли скакали по лужам, оставляя после себя круги. Незабываемые ощущения, пьянящие, дарящие восторг и счастье на долгие дни. А потом он бежал по полю как сумасшедший, раскинув руки, крича в небо ее имя, мечтая еще раз почувствовать вкус нежных губ.