Юлия Климова – Сладкие ягоды не для тебя (страница 3)

– По лицу вижу, да и не захаживают ко мне чужаки с радостью, – Федосья остановилась около стола, развернулась, отправила за спину седую косу и замерла, ожидая рассказа гостя.

Только сейчас Григорий Павлович уловил ароматы трав, цветов, влажного дерева, сушеных яблок, меда… Но ничего подобного вокруг не наблюдалось.

Теперь, когда знахарка оказалась в светлой части комнаты, стали более заметны ее морщины и понятно выражение лица. Во всяком случае Щербинин посчитал, что оно понятно.

«Никакой злобы не видится, и тень мрачного колдовства отсутствует, а хорошо же это. Хорошо!»

– Адресок мне ваш дала тетя, родня по отцу. Она проживает в Коломенском уезде, – вновь переходя на «вы», осторожно начал Григорий Павлович. – Елизавета Михайловна Кряжкина. Может помните? Ногу у вас лечила полтора года назад. Так вот я и приехал… Мой сын болен. Вернее, находится в бессознательном состоянии уже больше десяти дней. Будто спит… И никто помочь не в силах. Дышит он чаще ровно, но иногда судорожно, и в такие моменты мы по капле вливаем ему в рот то воду, то куриный бульон, – и, воодушевленный опять появившейся надеждой, Щербинин стал торопливо и с подробностями рассказывать о случившейся трагедии. Ему уже давно хотелось выговориться, и чтобы вот так молча и внимательно кто-то слушал. Он перестал бояться и ожидать плохого, просто говорил, говорил, говорил… И даже эмоционально взмахивал руками. – …если есть какая-то чудодейственная настойка или место с особенным источником, вы скажите, я готов на любые траты. Андрей – смысл моей жизни, – горячо закончил Григорий Павлович.

Федосья нахмурилась и вздохнула, словно хотела произнести: «Все здесь ясно, далее разговор вести не надобно», подошла ближе, прищурилась и ощупала Щербинина въедливым взглядом. Ему даже показалось, что кровь в венах потекла медленнее, а сил в ногах стало гораздо меньше.

Серые глаза знахарки то темнели, то вспыхивали, тонкие, почти бесцветные, брови то приподнимались, то опускались, а потом она выпрямилась и спокойно, как если бы речь шла о привычных хлопотах к ужину, сказала:

– Не сыну твоему это наказание, а тебе. Добра ты в жизни не делал, а без этого земля не получает тепла, не родит. И корешки, и сердца жизнью не наполняет. Сын твой встанет и пойдет, если холод души своей исправишь.

От услышанного у Григория Павловича взмокла спина. Он вроде к знахарке пришел… Не слова странные она говорить должна, а дать лечебный пучок травы или микстуру. Лечить она обязана!

– Не понятно… Так что совершить требуется?

– Доброе дело. Да такое, что лежачий больной встанет и пойдет.

– Но как же это?..

– Жизнь человеческую спаси, – резко произнесла Федосья и добавила сдержаннее, но так же четко и обжигающе: – Равное совершить требуется, и тогда твой сын очнется.

Мысли Щербинина стали путаться, щеки вспыхнули, а подбородок дернулся и задрожал.

– Но кого же мне спасать и как?..

– В нашей деревне сирота имеется, девочка двенадцати лет отроду. Кузнеца пришлого дочка. Он спился и потонул, а она ненужная никому теперь мыкается. У Матрены пока живет, да только выгонит она девочку ближе к зиме, когда работы поубавится. Вот ты забери сироту и воспитанницей сделай, жизнь ей другую дай. Сын твой глаза и откроет. Доброта всегда круг совершает и возвращается.

Григорий Павлович готов был услышать что угодно, но не это. Он чувствовал, что ему непременно нужно возразить и объяснить еще раз, в какой невыносимо тяжелой ситуации он оказался. Его сын ударился головой, и тут нужна настойка, примочки или микстура какая-нибудь…

– Но почему же ты сама эту девочку не заберешь и доброту не исполнишь? – выдохнул Щербинин, делая значительный шаг назад. Будто расстояние могло отгородить от происходящего безумия.

– А я тебя ждала, – сухо ответила Федосья. – Судьбу не переиначишь. Спасти ее – твоя надежда, а не моя участь.

Глава 1

Три сливы росли слишком близко друг к другу, переплетаясь ветками так, что и не поймешь, где чьи. Но Варя уже давно разобралась в этих узорах природы и теперь с удовольствием рассматривала деревья, утяжеленные мелкими и многочисленными сине-черными плодами. Уставшая за день, она стояла неподвижно, наклонив голову набок, убрав руки за спину.

– Вот поспеют все, и сколько же варенья сварится… Поди, много, – прошептала Варя и мечтательно улыбнулась.

Шевелиться не хотелось, но собирать сливы она любила и уже представляла, как сначала отыщет в траве упавшие, а после поотрывает более крепкие с веток. На варенье нужно много слив, но это же не мелкую смородину собирать или крыжовник – быстро управиться можно.

И Варя представила тот момент, когда Матрена будет стоять возле пузырящегося медового варенья с длинной деревянной ложкой в одной руке и глубокой тарелкой в другой. Пенка… Есть ли что-то вкуснее этой сласти? Матрена соберет пенку, а позже ее пухлый и ленивый сын Федька окунет в тягучее лакомство щедрый ломоть ржаного хлеба и торопливо откусит немалый кусок. И побегут по его подбородку сладкие капли…

Тихонько и настойчиво Варя мечтала именно о таком счастье. Чтобы и ей дали ломоть хлеба и тарелку с пенкой. И уж ни одна капля мимо ее рта не пролетела бы!

«Не дозволила бы я им этого. Не дозволила», – категорично покачав головой, подумала она и принялась собирать сливы.

Жизнь Вари нельзя было назвать легкой, но она никогда не жаловалась, искренне радуясь каждому дню. Деревенские мальчишки называли ее заморышем, лягушатиной, сколоткой, безобразиной, кочерыжкой обгрызенной… А она расправляла плечи, нарочно вздергивала нос и шла дальше, будто и не обжигали душу летящие в спину слова.

«Это вы еще не ведаете, кто моя мать, а то глаза бы выпучили и лопнули от удивления», – иногда думала Варя, сжимая губы. И эти мысли – торжество тайны – словно возвышали ее над недоброй, задиристой и нахальной ребятней.

Но от тумаков бывало и больно, и обидно. Мальчишки же смелые, когда налетают стайкой – каждый в такой момент мнит себя силачом и победителем. Отбиться можно, да некому потом приласкать, утешить и подуть на липкие и ноющие ссадины. Вернее, Варя сама и дула.

Она не могла похвастаться смелостью или ловкостью, зато стойкости было хоть отбавляй. Точно давным-давно в груди пробился особенный гибкий росток, и вот сложишься пополам от отчаяния, а он – раз! – и выпрямит тебя. То кажется, что легче от этого, а то и тяжелее. Забиться в уголок и утонуть в жалости к себе вроде и хочется, да не получается.

В Грушовке их семейство появилось два года назад, а следом и сплетни прилетели. Но про мать Вари никто правды не ведал, потому что есть тайны, которые не поддаются ветру, а если их и произносят, то лишь на ухо тому, кто смолчит.

– Болтай меньше, думай больше, – говаривала бабушка, туго заплетая в косу темно-русые волосы Вари. Ее голос был привычно важный и хриплый. – Родилась ты от большой любви – и это главное, а люди пусть языками чешут, коли нравится им. И обиду на отца не держи. Горькую он пьет оттого, что горько ему.

Отец Вари был знатный кузнец. Кудрявый, широкоплечий, крепкий и искусный в своем деле. Но в родной деревне он не жил, а мучился, и виной тому были точившие сердце воспоминания. И когда однажды в недалекой Грушовке потребовался кузнец, он решительно велел укладывать вещи и засобирался сам.

– Степан, да кому мы надобны на чужой земле?! – возмущалась бабушка, не желая расставаться ни с домом, ни с животиной. И здоровье у нее было такое, что со стула без оханья не встанешь и спину сразу-то не разогнешь.

– А мы и здесь никому не надобны, – резко отвечал Степан, хмуро сдвигая брови. – Если хочешь, оставайся, а мы с Варькой уедем. Я уже с Прохором уговорился, отвезет на телеге.

Вспоминая те дни, Варя почти всегда прижимала ладонь к груди. Многое бы она отдала, чтобы вновь услышать родные голоса, ощутить знакомые запахи и даже послушать брань. Пусть бранятся, лишь бы по земле ходили и живы были. Но нет…

Историю любви своего отца Варя знала из рассказов бабушки. Года три назад та усадила ее на табурет возле окна и наконец-то ответила почти на все вопросы, что частенько кололи под ребрами и иногда не давали уснуть.

– Той осенью возле реки цыганский табор встал. Яркие, красивые девки у них были. И каждая певунья да танцовщица. Браслеты по рукам скользят, звякают, манят. Юбки пестрят, туда-сюда крутятся… И захочешь глаза отвести, а не сможешь. Твой отец Лалу в лесу повстречал. Она шла по сваленной грозой березе, раскинув руки в стороны и глядя не под ноги, а на небо. Другая бы не устояла, свалилась при таком слепом шаге, но у этой цыганки все было с избытком: и чутье, и кровь горячая, и с землей родство, и с воздухом. И красивая она. Ох, красивая… Но не девка уже. Мужняя жена. А муж ее ссыльный за конокрадство… Два годочка ждать его оставалось.

Так Варя узнала, кто ее мать. Цыганка. От изумления перехватило дыхание и сначала бросило в жар, а затем в холод. Она даже прикоснулась кончиками пальцев к щеке, будто хотела нащупать схожесть с этим загадочным и кочевым народом. Но что там нащупывать, если меньше всего Варя походила на цыганку, и никто и никогда не заподозрил бы в ней огонь неспокойной крови.

Табор, перезимовав у зажиточного крестьянина Апраксина и щедро заплатив за постой, тронулся в путь в конце марта, а Лала, скрывая беременность, вместе с матерью подалась в Грушовку, где поселилась в доме знахарки Федосьи. После родов они собирались нагнать табор, что трудностей не составило бы. Путь был известен – самые жаркие месяцы в году они всегда проводили возле бескрайних полей и зеркальных озер графских владений Черняевых. Там и подзаработать можно было и нагуляться вволю. Граф цыган всегда жаловал и если кутил, что случалось часто, то непременно требовал песен и плясок.