Юлия Климова – Сладкие ягоды не для тебя (страница 4)
Мать Лалы ради дочери сказалась больной, и никто не заподозрил обмана. Она стонала, хваталась то за живот, то за голову и твердила, что помрет на ухабистых дорогах и что путь ей нынче один – к любой знахарке, которая непременно разберется, что за хворь приключилась. Федосье сказали правду. А она, повидав всякого, без лишних расспросов предложила и крышу, и стол.
– …не могла Лала открыто ребенка родить. Цыганский закон суров, и братья мужа не стерпели бы такого позора. Да и муж вернется – пощады не жди, – объясняла бабушка Варе, тяжело вздыхая. – Как же отец любил твою мать… как любил… И сейчас любит, душа-то покоя не знает. А только Лала сильная, такие слез не роняют, не скулят и не жалуются. Такие решают и делают. Метался Степан, уговаривал, сулил многое, жизнь их ладную придумывал… Все напрасно, – бабушка махнула рукой. – Я в глаза Лале заглядывала… Ох, и нелегко ей было отказываться, но цыганке не сбежать, не утаиться, ее всегда найти можно, коли цель такая имеется. А в страхе жить Лала не желала, и судьба кочевая разве отпустит? Ослабит хватку? Нет. Дороги звать будут.
– Но как же я здесь очутилась-то? – спрашивала Варя, торопясь ухватить подробности.
– Родила Лала и вместе с матерью привезла тебя ночью к нам. Отдала и сказала: «Посмотрите на нее. Ваша кровь победила. Никто в этой девочке цыганку не угадает, и это хорошо, потому что жить ей среди вас, а не среди нас. Дайте ей сами имя, так будет правильно». А Степан стоял в углу избы, смотрел на Лалу и не шевелился даже. Знал, что уж больше не свидятся.
С одной стороны, Варе очень хотелось узнать, была ли Лала расстроена, когда отдавала ее? Обернулась ли, уходя? А с другой… Эта женщина была далекой, чужой и иногда казалась даже не существующей, и трудно было представить, чтобы цыганка Лала помнила дочь и скучала.
Когда отец засобирался в Грушовку, Варя тайно радовалась и молилась, чтобы бабушка приняла переезд. Душа рвалась в ту деревню – место рождения и оттого притягательной силы. Там наверняка и трава зеленее, и дорога шире, и цветы душистей, и березовый сок по весне слаще. Однако Грушовка оказалась обыкновенной и не имела никаких особенных красивостей. Грибов и ягод в лесу было больше и до реки Остьюшки близко – вот, пожалуй, и вся радость новая.
Вместе с кузней им достался небольшой старенький дом, в котором они с бабушкой наводили порядок восемь дней. Предыдущий кузнец помер, и было ясно, что его одинокая жизнь совершенно не способствовала чистоте и уютному укладу. Повесив под конец уборки свои занавески и постелив скатерть, вышитую собственноручно лет пять назад, бабушка наконец-то перестала витиевато негодовать, качать головой и креститься.
– Может, Степан счастье здесь обретет, кто знает… кто знает… – задумчиво произнесла она, надеясь на лучшее.
А после приехал управляющий помещика Николая Петровича Малыгина и привез гостинцы в честь новоселья: мешок муки, горшок с медом и большую щуку, пойманную по утру. Труд кузнеца всегда был в почете, и Варе нравилось, что отец выбрал именно эту стезю.
Девчонки в Грушовке оказались насмешливыми и высокомерными, словно их туча вредных мух покусала, а мальчишки – хитрые, едкие, задиристые.
– Пакостники и есть, – добавляя еще и крепкое словцо, говаривала бабушка.
Не получалось у Вари найти себе подружку, и некому было ее защитить, если совершалась несправедливость. Отец стал угрюмее, начал пить еще больше и почти каждый вечер уходил в сторону реки.
А однажды Варя случайно подслушала разговор, который заставил поволноваться так, что аж руки затряслись. Но позже, когда сначала умерла бабушка, а затем ночью утонул отец, и отчаяние терзало и тело и душу, разливаясь кипяточной болью в груди, именно этот разговор дал силы и заставил держать спину ровно.
Не навсегда она в Грушовке, не куковать ей здесь до старости в одиночестве. Иная судьба предназначена.
Гости к ним особо не захаживали, однако два раза приходила знахарка Федосья, живущая на краю деревни. Женщина неболтливая и сдержанная на чувства, а посмотрит – будто все мысли прознает, взгляд цепкий да долгий. Какие только слухи про Федосью не разносились по округе, но за умение врачевать каждый в деревне готов был поклониться ей в пояс. Не имелось в Грушовке двора, где бы помощи ее хоть единожды не ожидали, и никому никогда отказано не было.
В тот день бабушка накормила Варю жареной тыквой с луком. И как же хорошо было после, когда сковорода опустела, макать кусочки хлеба в желто-оранжевое масло и отправлять их в рот. Вкуснота! Чуток не хватало соли, но Варя нарочно не тянулась за ней, чтобы ни на секундочку не прерывать удовольствия. Сытая и бодрая она вышла на улицу и направилась к краю поля, где тянулся осинник и имелось особенное место с поваленным деревом. Варя залезала на ствол старого дерева, выпрямлялась, раскидывала руки в стороны, смотрела непременно в небо и шла, стараясь походить на мать.
– Я цыганка, – обычно произносила она в такие моменты, совершенно не веря в это.
То ли кровь Лалы просыпалась в Варе в минуты опасности, то ли собственное чутье берегло, но никогда ноги сучков не задевали, тело не дергалось ни вправо, ни влево, шаг оставался твердым, и беды не случалось. А беда вполне могла произойти, потому что дерево, рухнув однажды, не легло на землю – оно замерло в воздухе на своих переломанных ветках, уткнувшись макушкой в две слипшиеся березы.
И Варя бы добралась до осинника, но на пригорке мимо нее пронеслась телега, и захотелось обернуться и посмотреть ей вслед. «Хей! Хей!» – выкрикивал дед Митяй, подгоняя свою лошадь Жужу, вместо того, чтобы сбавить скорость и преодолеть резкий участок дороги с осторожностью.
Взгляд выхватил вдалеке знахарку, и Варя прищурилась, пытаясь разглядеть и выражение ее морщинистого лица, и детали всегда опрятной одежды, и широкую корзинку в руке. Федосья уже приближалась к их дому, и, не понимая почему, Варя медленно, точно заколдованная, пошла обратно.
В сенях еще витал запах жареного лука, и она улыбнулась, вспоминая вкусный обед. Странное наваждение улетучилось, и теперь душу переполняло настойчивое любопытство. А чего ж ему не быть, если цыганка Лала проживала именно у Федосьи, и, скорее всего, знахарка знает, кто такая Варя.
«О чем же они толкуют?.. А вдруг про меня говорят или про мою мать?.. Дверь-то чуток открыта… поди слышно будет, стоит лишь подойти поближе… Бабушка заругает, коли заметит… Но если я на цыпочках… и рядом со щелочкой просто постою, даже заглядывать не стану…»
И Варя бесшумно приблизилась к приоткрытой двери.
– …вот такая судьбина у сына моего, а мог бы выбрать себе девку ладную и добрую, свадьбу бы сыграли, – доносился голос бабушки, наполненный болью и горечью. – И зачем табор на постой возле нас устроился, других местов, что ли, нет…
– Любила Лала Степана. Еще как любила, – отвечала Федосья. – Перед родами она мне это сказала, видать, сердце желала успокоить. По сути, она сама была как рыбешка, попавшая в сети. Гордая и сильная – да, но несчастная.
– Когда Лала мне Варю отдавала, ее мать таких слов наговорила, что и вспоминать страшно. Сказала, что гадала на картах и на гладь воды смотрела, а потом и сон был предсказывающий, – слова стали тише, и Варя вытянула шею, боясь пропустить самое интересное. Бабушка кашлянула, помолчала немного и продолжила торопливо и прерывисто: – Сказала, что однажды за девочкой этой – и указала на нее пальцем – придет человек. Чужой и немолодой уж… Придет и ведать не будет, что за ней пришел… И надо отдать девочку, пусть увезет ее в свой дом, там ее место, там ее судьба. Я рукой на нее махнула и перекрестилась, мол, слушать не желаю, а она твердит и твердит свое… А Лала стоит молча, не шевелится, а глаза пылают. У меня аж спина взмокла.
– А что еще говорила ее мать?
– Что у этого человека горе будет горькое, посланное в наказание за жизнь его холодную и бесполезную. Но никому я внучку отдавать не собираюсь, это у них все запросто – родила и принесла. Варя – наша кровиночка. Да в ней и цыганского ничего нет, Господь так решил.
–
Раздались шаги, и Варя выскочила из сеней. Подхватив подол сарафана, она перепуганной птицей полетела к осиннику. С тех пор она знала, что когда-нибудь за ней непременно явятся, но перестала этого бояться лишь после смерти бабушки и отца.
– Есть люди, которые видят больше других. И так было всегда, – подойдя к окну, глядя вслед убегающей Варе, произнесла Федосья. – Я и сама иногда вижу странное и чувствую – рано или поздно сбудется.
– А уходя, мать Лалы сказала, что девочка наша рождена, чтобы от смерти спасать. И несколько раз за жизнь ей свое умение применить придется. Силы небесные голос ее услышат.
– Спасти можно только тех, кто должен еще пожить, – еле слышно произнесла Федосья и поправила занавеску.
Широкое лицо Матрены раскраснелось, голубые глаза то вспыхивали, то гасли, а подрагивающие пальцы непрестанно теребили край передника, заляпанного не пойми чем. Григорий Павлович во всяком случае уж точно не хотел знать природу этих пятен. Он смотрел на крепкую миловидную Матрену с брезгливостью, желая поскорее уехать и забыть происходящее, как страшный сон. Но рядом стояла Федосья, а дома на кровати лежал умирающий Андрей…