Юлия Климова – Сладкие ягоды не для тебя (страница 2)
«Она будет находиться в спокойствии… А я? А я должен метаться по дому и лишаться рассудка?!»
Но Щербинин терпел ради мечты и даже преподносил жене небольшие подарки в надежде, что радость оживит скрытые глазу возможности женского организма.
Ольга постоянно нервничала, не справляясь с удушающим чувством вины. И лишь когда они перебрались в имение, чтобы как можно больше находиться на свежем воздухе, она стала лучше спать, увлеклась вязанием, набрала вес и преодолела частое желание плакать.
И незадолго до тридцативосьмилетия Григория Павловича Ольга сообщила, что находится в ожидании ребенка. Еще никогда Щербинин не благодарил Господа столь продолжительно и вдохновенно.
Не дожив до утра, Ольга умерла сразу после родов. Весь день Григорий Павлович провел возле сына, счастливо улыбаясь и внимательно следя за каждым его движением или сном.
«Волосы темненькие… как у меня… Наша масть – Щербининская!» – с удовольствием отмечал он.
С первых минут рождения к Андрею была приставлена няня – Агафья Дмитриевна, на вид женщина неопределенного возраста, крепкого телосложения, спокойная и сдержанная. И так как Щербинину спокойствия не хватало, он был рад, что остановил выбор именно на Агафье. Не зря ее рекомендовала графиня Скобыльцева. Все действия няни были четкими и уверенными, и сомневаться в ее опытности не приходилось. Даже болтливая и щедрая на сюсюканья кормилица притихла и вспомнила о том, что ее дело давать ребенку грудь, а не восхищаться его ангельской внешностью.
Сравнение с ангелом Григорию Павловичу и не нравилось. Оно было явно ложным и совсем не подходило сыну. В Андрее угадывался характер, и это вызывало отцовскую гордость.
Похоронив Ольгу, коротко произнеся на могиле: «Спасибо за сына», Щербинин по дороге от кладбища до усадьбы размышлял о дальнейшей жизни.
Если жениться, то ради еще одного сына.
Но если опять придется долго ждать…
И будет ли его следующая жена ласкова с Андреем? Все они сначала внимательные и улыбчивые, а позже оказывается, что и недостатки имеются.
И самое главное – честно ли строить такие планы… Честно ли по отношению к Андрею? Это же придется делить отцовскую любовь и время на двоих…
«Да, у других и по пять детей по дому бегают, но не всегда из них достойные люди вырастают… Тут есть некоторые опасения. Возможно ли уследить за двумя и тремя так, чтобы потом гордиться ими всю оставшуюся жизнь? А если родится девочка?..»
– А уж она мне точно ни на что не надобна!
Вернувшись домой, устремив взгляд на довольного Андрея, Щербинин мягко улыбнулся, и беспокойство растворилось без следа.
Вот он. Самый лучший сын на свете! И других не требуется.
– …вы просили принести письмо от Елизаветы Михайловны сразу, как оно прибудет, – донесся голос секретаря, и Григорий Павлович резко обернулся, мгновенно вернувшись из прошлого в настоящее. – Так только доставили…
– Подай сюда, – Щербинин требовательно протянул руку, и сердце застучало быстрее.
Его престарелая, сутулая, невероятно худая и хромая на правую ногу тетка Елизавета Михайловна имела приличное хозяйство в Коломенском уезде, но еще лет пятнадцать назад приняла решение довольствоваться малым, передала землю во временное пользование деревенским, окружила себя вечно молящимися старухами, взялась образовывать местных босоногих детей, носила лишь простую одежду и, по мнению Григория Павловича, несколько тронулась умом – женщина знатного круга так жить категорически не должна.
Но он все же написал ей, потому что отчаяние не знает логики и запретов, потому что надежда оставалась единственно на чудо, которое в понимании Щербинина могло исходить исключительно от набожных или странных людей. Последних было предостаточно, особенно это становилось ясно, если изучить страницы светских газет, заполненных всевозможными объявлениями.
Григорий Павлович распечатал конверт и достал листок с лаконичными бежевыми узорами по углам. По весне он сам заказывал эту бумагу для тетки – подарки она одобряла недорогие и практичные.
Елизавета Михайловна уже давно имела проблемы со зрением, и красивые торопливые слова явно были написаны кем-то другим под ее диктовку.
«Дорогой Григорий, получила от тебя печальные известия о здоровье Андрея. Седьмого числа он приснился мне в дурном сне, и я целый день ходила разбитая, волнуясь и успокаиваясь. Верь в лучшее, мой друг, и молись. И я с удвоенной силой молиться стану, не сомневайся в этом.
Относительно твоего вопроса о каком-либо положительном враче могу сказать, что такие у нас в уезде не водятся. А вот знахарку, о которой ты тоже спрашиваешь, посоветовать могу. Коли ты готов с ней встретиться и принять все ее наставления, то и хорошо.
Полтора года назад я прибегла к умениям женщины, живущей не так далеко от тебя, и осталась довольная и благодарная. Моя правая нога уж совсем сгибаться перестала и ныла, особенно по ночам, а нынче вот хожу почти ровно и боль возвращается разве что под грозу.
Эта знахарка проживает в крайнем доме Грушовки, что в имении Малыгиных. У нас многие к ней ездили за помощью. Ты должен помнить эту деревню – ее видно издали, если встать на мосток Остьюшки, где река поворот делает…»
Дочитав до конца, опустив руку с письмом, Григорий Павлович помедлил несколько секунд, посмотрел на секретаря и уверенно произнес:
– Распорядись по поводу коляски. Да пусть легкую запрягают. И немедленно.
«Нет, Елизавета Михайловна еще в своем уме, – подумал Щербинин. – Да и врать она не станет… А вдруг и вправду эта знахарка чудо совершить может…»
Щербинин сложил письмо, шумно вздохнул, коротко помолился и вспомнил тот момент, когда лично пристрелил лошадь, которая скинула с себя Андрея. Почти два месяца сын пытался подчинить ее, усмирить, но она вставала на дыбы, мотала головой так, что развивалась грива, пританцовывала задними ногами, отказываясь подставить спину. А в тот злополучный день понеслась по загону с неистовой скоростью, демонстрируя дикий нрав, и Андрей вылетел из седла, ударившись головой о жерди изгороди.
И уж по правилам он ее объезжал, а только встретились два упрямых характера, и случилась вот такая беда.
«Почему мы не остались в Москве на лето?! Это я виноват…» – в который раз укорил себя Щербинин, закусил до боли губу и быстрым шагом покинул кабинет.
Дорогу Григорий Павлович не заметил. Нервно сжимая и разжимая пальцы, он старательно подбирал слова для знахарки, пытался представить ее и никак не мог определиться, на что он готов пойти ради спасения сына. То есть на все! Но если эта женщина, да еще и неопрятная, даст пузырек с какой-нибудь странной жидкостью и скажет влить ее в рот Андрею, то что тогда?.. Мысли подпрыгивали, переплетались, вспыхивали, гасли и увеличивали непокой.
Изба знахарки была обыкновенной – бревна коричневые, а наличники, причелина и крыльцо выкрашены в белый цвет. Краска не выглядела свежей, уж потрескалась, а местами и шелушилась, но, несмотря на влияние времени, дом Щербинину показался ладным и прочным, точно построили его не больше пары лет назад.
Ближе к забору росла раскидистая яблоня, правее – высокие густые кусты сирени, требующие ухода. Старые ветки давно нужно было срезать, не давая им возможности обрастать лишайником, но хозяйка отчего-то этого не делала.
«А может, она лишайник заваривает и пьет?», – поморщился Григорий Павлович, прошел по узкой утоптанной дорожке, миновал черную и красную смородину, нервно кашлянул, огляделся, поднялся по двум ступенькам и постучал в дверь.
Никто не ответил, однако дверь оказалась незапертой. С тихим скрипом она медленно открылась, приглашая зайти.
В сенях Щербинин не заметил ничего интересного или пугающего, что несколько успокоило. Прибрано, на многочисленных полках стоят горшки, в углу – табурет, а на нем кадка с крышкой, вдоль левой стены тянется длинный узкий стол, на котором горками разложены подсохшие травы.
Осторожно открыв следующую дверь, Григорий Павлович перешагнул довольно высокий порог и зашел в жилую часть дома. Но изучить обстановку не успел, справа произошло движение, заставившее сразу повернуть голову.
На скамье, возле печи, сидела женщина лет шестидесяти. В серой кофте с глухим воротником и длинной коричневой юбке с оборками по подолу. Одежда была чистая, но смотрелась мешковато и от многочисленных стирок давно потеряла яркость. Пальцы женщины ловко перебирали тонкие прутья, вплетая в них разноцветные полоски ткани. Григорий Павлович с точностью не смог определить, что знахарка изготавливает.
«Вроде похоже на небольшую корзинку».
– Доброго дня. Не знаю, как величать вас… – неуверенно начал Григорий Павлович и окинул быстрым взглядом комнату. Аккуратно, даже уютно, много рукодельного в украшательствах, на полу пестрая дорожка до самого окна, в углу большие и маленькие иконы…
«Иконы. Господи, спасибо. Все легче, что увидел их», – пролетела сглаживающая внутреннюю дрожь мысль, и Щербинин перекрестился.
– Доброго дня. Федосья я, – ответила женщина, отложила на скамейку плетение, тяжело поднялась и направилась к столу. – Раз по делу приехал, то не тяни. Раскладывай свою горесть, как есть.
– А с чего ты взяла, что я с горестью приехал? – услышал свой голос Григорий Павлович и сжал губы. Он не предполагал, что важный разговор начнется столь скоро, без вступительных и подготовительных слов, и растерял заготовленные фразы.