Юлия Киреева – Хроники биологического сопротивления (страница 3)

Бег по улице был не марафоном, а серией коротких, отчаянных спринтов между островками относительной безопасности. Парень не бежал по середине улицы, превратившейся в русло ручья из битого стекла и искореженного металла. Он прижимался к стенам, мелькал через проломы в заборах, нырял под нависающие балконы, готовые обрушиться в любой момент. Дмитрий и Полина, едва поспевали, спотыкаясь о булыжники, вывернутые корнями мертвых деревьев, и вязнув в неопознанной мягкой жиже на дне бывшей ливнёвки.

Запахи, сначала оглушившие их, теперь складывались в ужасающую карту: здесь горела пластмасса, здесь тухло мясо, а здесь, под аркой, стоял знакомый запах канализации, от которого сводило скулы. Город был мёртв, но смерть его была активной, бурлящей, разнообразной.

И всегда, фоном, — тот самый стук. То ближе, то дальше. Иногда он дробился, распадался на несколько источников. Иногда сливался в один грозный громовой раскат. Парень замирал тогда, прижимаясь к стене, его лицо становилось каменным. Он не объяснял, кто «они». Он лишь ждал, пока звук отползёт, и снова двигался.

— Кто это? Почему они на лошадях? — задыхаясь, выговорил Дмитрий, когда они укрылись в обломках автобуса, ржавые бока которого поросли каким-то синеватым лишайником.

— Выжившие. Как и мы. «Всадники»! — Парень, высунув голову из выбитого окна, фыркнул. Звук был похож на короткий, безрадостный смешок. — Лошади? Ценный ресурс. Лошадей они холят и лелеют, потому что конь — это не транспорт. Это оружие. И пропуск в их жестокую иерархию. Вот и весь их свод правил.

«Всадники». Слово повисло в воздухе, тяжелое и колючее.

— Кто они? — спросила Полина, с ужасом разглядывая свою ладонь, испачканную в ржавой пыли и чем-то липким.

— Закон, — без эмоций повторил парень. — Те, кто решил, что пора наводить порядок. Свой порядок. На арбалетах и страхе.

Он выпрыгнул из автобуса.

— Дальше. Уже близко.

Они выбежали на некогда широкий проспект. Теперь это была долина, заваленная скелетами машин, между которыми пробивались деревья с искривленными, толстыми стволами. И именно тогда, показался контур девятиэтажки с выбитыми окнами.

— Туда.

Из-за груды плит, бывшей некогда фонтаном, раздался отчётливый, чистый звук. Звон подковы о бетон.

Парень замер, как подстреленный. Его лицо побелело.

— Бегите, — прошипел он, не оборачиваясь. — Прямо к дому. В подъезд. Не оглядывайся.

Но было уже поздно.

Из-за груды искореженных машин выехали трое.

Это не были всадники из книг. Ничего благородного, они больше походили на выходцев со свалки, чем на героев легенд. Никакого пафоса, никакой эстетики. Костяные нашивки на потрёпанных кожаных плащах, сшитых, казалось, из старых автомобильных сидений. Вместо лиц — глухие стальные намордники, сваренные «на коленке», с узкими амбразурами для глаз. В руках они сжимали тяжелые арбалеты, чьи тетивы из стальных тросов звенели от напряжения. Под стать всадникам были и кони: низкорослые, заросшие колтунами твари с повадками цепных псов. Они не просто ждали — они высматривали добычу.

— Бежим, бежим, БЕЖИМ! — крикнул парень, и в его голосе впервые сорвался настоящий, неконтролируемый страх. — Они нас убьют!

Он рванул вперед, к дому. Дмитрий и Полина инстинктивно кинулись за ним. Но ноги, уже измученные, задеревеневшие от усталости и адреналина, не слушались. Они бежали, как в кошмаре, где земля превращается в смолу.

Свист. Тонкий, противный, рассекающий воздух. Полина взвыла от внезапной острой боли в плече. Что-то тупое и жгучее впилось в мышцу, дернуло её назад. Она не увидела стрелу, только почувствовала её. От неожиданности и боли она споткнулась о торчащую арматуру и тяжело рухнула лицом в пыль.

Дмитрий, уже добежавший до тени подъезда, обернулся. Увидел её, распластанную на земле, и тёмное пятно, растущее на рукаве её блузки. Не увидел парня, который уже скрылся в чёрном проёме подъезда. Увидел всадников, медленно, не спеша подъезжающих, один уже заносил арбалет для нового выстрела.

Мыслей не было. Было лишь сжавшее сердце ледяное пятно ужаса и потом — взрывная, слепая волна чего-то другого. Не ярости. Не героизма. Инстинкта стаи. Он не мог её оставить.

— Дима, нет! — закричала Полина, пытаясь подняться, но стрела, торчащая из мышцы, парализовала всю руку.

Он уже бежал к ней, низко пригнувшись. Парень, выглянув из подъезда, дико замахал ему руками, его лицо исказилось от безмолвного крика. Всадники остановились. Центральный, тот, что был чуть крупнее других, плавно поднял арбалет. Он видел, что добыча никуда не денется. Он наслаждался моментом.

Дмитрий наклонился, чтобы подхватить Полину. В его глазах была только решимость.

— Вставай, давай!

Свистнула вторая стрела. Короткий, сухой звук, похожий на удар палкой по мокрой ткани. Дмитрий вздрогнул всем телом. Он замер в полуприседе, его глаза округлились от изумления. Он медленно, очень медленно посмотрел вниз, на свой живот, где из рубашки торчало уже оперение стрелы — грубые, неровные перья. Тёмное пятно начало растекаться с пугающей скоростью. Его пальцы, сжимавшие руку Полины, вдруг ослабли.

— Нет — простонала Полина.

Дмитрий открыл рот, пытаясь выдавить слово, возможно, её имя, но в этот миг прилетел «ответ». Еще одна стрела вонзилась прямо в горло, оборвав речь коротким хрустом. Вместо слов наружу вытолкнуло лишь алую пену. Его колени подогнулись, и он рухнул на неё, придавив своим весом.

Ужас, холодный и всепоглощающий, сковал Полину. Она не могла кричать, не могла двигаться. Только чувствовала, как кровь Дмитрия — теплая, настоящая — пропитывает её одежду.

Тень накрыла её. Это был их случайный встречный. Лицо его было искажено гримасой ярости и отчаяния. Он не смотрел на всадников, которые медленно приближались, уже не стреляя, словно давая им время осознать неизбежность. Он перевернул тело Дмитрия и схватил Полину за воротник, стиснув ткань так, что она задохнулась, и рванул её к себе с нечеловеческой силой.

— Держись! — прохрипел он ей прямо в ухо.

Боль в плече вспыхнула адским огнём, когда он потащил её по земле, волоком, к подъезду. Щебень рвал одежду, царапал кожу. Она видела, как фигуры всадников вырастают над ними, как один из них спокойно перезаряжает арбалет. Она видела лежащее неподвижное тело Дмитрия, такое маленькое и беззащитное на фоне гигантских руин.

Парень втянул её в темноту подъезда, как мешок. Внутри пахло дерьмом и старым деревом. Он швырнул её в сторону лестничного пролёта.

— Беги! — крикнул он, и его голос сорвался на визг. — На верхние этажи! Туда они на конях не пойдут! Его не спасти! Беги, если жизнь дорога!

Полина, рыдая от боли, ужаса и потери, впилась пальцами в облезлые перила и поползла вверх, не в силах подняться на ноги. Парень, пятясь спиной, двигался за ней, не сводя глаз с провала входа внизу, его серп, тускло поблескивая, был наготове.

Между вторым и третьим этажом, где лестничная клетка делала поворот, они на мгновение замерли, прижавшись к стене. Сквозь пролёты, сквозь решётку разрушенных ступеней, был виден кусочек улицы перед подъездом.

Всадники спешились. Их лошади, беспокойно переступая, отгородили собой пространство. Двое стояли на страже, поворачивая головы в металлических масках, сканируя переулок. А третий, тот, что был крупнее, уже склонился над неподвижным телом Дмитрия. Его движения были методичными, лишёнными всякой поспешности или жадности — лишь холодная, практичная эффективность падальщика. Он рывком сдернул с ноги Дмитрия один кроссовок, затем другой, внимательно рассмотрел их, словно оценивая трофей, и сунул в мешок за пояс.

В горле Полины вскипел немой вопль, смесь отчаяния и святотатственного ужаса от этого спокойного мародёрства. Она открыла рот, чтобы выкрикнуть что-то — проклятие, мольбу, просто звук своей агонии, — но грубая, сильная рука резко закрыла ей рот, прижав голову к холодной штукатурке. Его пальцы пахли металлом, землёй и потом.

— Молчи, — его шепот прозвучал прямо в её ухо, горячий и безжалостный. — Или присоединишься к нему и они возьмут не только обувь.

В его глазах, не было сочувствия. Только жёсткая, выстраданная правда. Кричать — значило умереть. Сейчас. И отдать им всё, что у них осталось, включая собственную жизнь. Полина крепко зажмурилась, ощущая, как слезы скатываются на его грубые, мозолистые пальцы, которыми он сжимал её лицо. Она кивнула, едва заметно. Рука ослабела, но не убралась. Они стояли, не дыша, наблюдая, как внизу заканчивается короткий, циничный ритуал ограбления мёртвого.

Они пошли дальше. Этаж за этажом. В разбитых окнах свистел ветер, завывая в пустых квартирах, как в каменных черепах. На стенах цвели плесенью чьи-то трагичные граффити, а кое-где валялись кости, аккуратно обглоданные. Она не думала. Она просто двигалась вверх. Её плечо горело, каждый пульс отдавался в висках огненным молотом. В ушах стоял звон.

Они молча поднялись до шестого этажа. Парень двигался уверенно, но часто оборачивался, прислушиваясь к эху из глубин подъезда.

— Сюда, — коротко бросил он на повороте лестничной площадки и свернул не в одну из зияющих пустотой квартир, а в узкий, тёмный проход в дальнем конце, больше похожий на служебную нишу.

Коридор упирался в неприметную дверь, обитую потёртой жестью. Парень не стал стучать. Он нажал плечом на скрипучую доску рядом с косяком — раздался щелчок спрятанной защелки, и дверь бесшумно открылась внутрь.