Юлия Июльская – Милосердие солнца (страница 72)

Хотэку слушал, всматривался и никак не мог понять, врёт она или всё-таки говорит правду.

— Обратись, — сказал он.

— Не стану.

Хотел бы он настоять, но никогда бы не стал.

— Ладно. — Помедлив немного, Хотэку поднялся.

— Уходишь?

— Да?

— Это вопрос?

— Норико, я тебя не понимаю.

— Я задала простой вопрос.

— Ты задала его так, будто тебе не всё равно. Ты чего-то ждёшь от меня? Конкретного? Я не Киоко, я не умею чувствовать ки. И не могу слышать твои мысли, как Иоши. Со мной надо говорить. Словами. Пожалуйста.

И опять тягучее молчание и этот пустой взгляд.

Он стоял и ждал. Стоял и ждал. Ещё стоял. И ещё ждал. И ничего.

Ладно, пора уходить.

Сейчас.

Ну же, Хотэку, сделай шаг в сторону двери, нет никакого смысла оставаться.

Делай же.

— Норико! — он начинал терять самообладание.

— Не ори, у меня чувствительный слух.

«А у меня чувствительный весь я», — хотел сказать Хотэку, но, справляясь с нервозностью, только вздохнул.

— Норико, — продолжил он тише. — Я обещал не делать тебе больно…

— Никто никогда не держит обещания, — спокойно сказала она. — Я обещала тебя убить, если ты обманешь, помнишь?

— Помню. Я обещал позволить. — Он сел обратно.

— Но ты не выполняешь свои обещания, это мы уже выяснили.

— Хочешь меня убить?

— А если да?

— Ладно, — пожал он плечами.

Норико фыркнула:

— Сколько гонора.

— Нисколько, Норико. — Хотэку устало откинулся назад и, запрокинув голову, стал разглядывать потолок. — Ты ведь знаешь меня. Я весь перед тобой. Я бы ни за что не оставил тебя, если бы не приказ. Но я сёгун, а у сёгуна есть долг перед империей. И порой исполнение этого долга требуется в тяжёлое время… — Он запнулся, а затем опустил взгляд на неё. — Даже не так. Именно в тяжёлое время оно как раз и нужно. Киоко-хэике после потери отца пришлось выходить замуж и брать на себя бремя императрицы. Она этого хотела? Не думаю. Нужна ей была поддержка? Наверняка. Но что она получила? Требования, предательство и сражение, которое привело к тому, что она бежала из собственного дома и умерла для всей Шинджу.

Он смотрел на неё, она молчала. Тогда Хотэку продолжил:

— Я никогда не сделаю тебе больно: не предам и не брошу. Не оставлю, пока сама не попросишь. Несколько раз. Хотя бы сотню. Потому что ты слишком гордая, чтобы не пытаться сбежать при любом недопонимании. И достаточно жестока к себе, чтобы пытаться жить без опоры на других. Я тебя вижу, Норико. Но ещё я хочу, чтобы ты видела меня. Смотри. Я здесь. Я пришёл. Я не оставлял тебя. Я лишь сделал, что должен, и вернулся. И всегда буду возвращаться.

И снова молчание. Она не отвечала, только смотрела, смотрела, не отводя взгляд. И он сдался.

— Если этого мало — мне жаль. Я не могу предложить тебе больше. — Поднявшись, он направился к выходу. Ни слова в ответ он не дождался. Открыл дверь, обернулся и сказал: — Хотел бы, но не могу.

На этом они закончили.

— Я должна остаться здесь? Или в Ёми? Или… где?

— Ты можешь остаться где пожелаешь. — Аматэрасу улыбалась мягко, нежно. Когда-то Киоко так же улыбалась её мама.

— А если я не знаю, где желаю?

— Знаешь, просто пока не готова это принять.

Киоко пришла к ней, чтобы вернуть Кусанаги-но-цуруги, но полночи уже миновало, а она всё ещё здесь. В месте, где тепло, уютно, где её понимают.

— В последнее время я была уверена, что моё место в Шинджу, но теперь… Меня ведь там просто не примут. Не после того, что я сделала…

— Милая, ты удивишься, как быстро люди забывают то, во что верят, и как рады они вернуться к своей вере, о которой когда-то забыли, стоит им лишь напомнить.

— Но в их глазах я чудовище. Затопила город, убила ребёнка — лишь подтверждала слова сёгуна.

— Меня винит в смертях близких каждый житель Шинджу. Или почти каждый. — Она всё улыбалась, а Киоко почувствовала жгучий стыд. Она ведь и сама была таким человеком… — И что же теперь, мне не выходить по утрам? Никто не обрадуется, если я исчезну. Такова моя задача — светить, даже если кто-то мой свет проклинает.

— Значит, мне нужно вернуться? Но я ведь… Я же мертва? Как я могу остаться императрицей? Что же это за императрица такая — юрэй?

— Дитя, кто тебе сказал, что ты юрэй?.. — Она смотрела с сочувствием, словно жалела, но Киоко не могла понять, чем заслужила такой взгляд. — Возвращайся. Дай себе время — ты обязательно поймёшь, кто ты есть и где твоё место.

Она не верила, что поймёт, но оставаться дольше не стала. И сделала то, что очень хотела, — вернулась к Иоши. Только не учла, что ночью он спит…

Осторожно подойдя к постели, она сбросила кимоно и, стараясь не разбудить, прилегла рядом, укрываясь свободным краешком одеяла, которого хватило только на одно плечо. Всё-таки этого было маловато. Она потянула за край, пытаясь высвободить себе ещё немного… И тянуть стало резко легко, а сбоку послышался грохот. Кровать со второй стороны опустела.

— Кто здесь?

Она обернулась и едва удержалась от смеха. Иоши, сонный и едва осознающий себя в пространстве, одетый только в ситаоби, принял боевую стойку.

Киоко взяла себя в руки и напевным страшным голосом, на манер актёра, изображающего юрэй, произнесла:

— Мёртвая дева

сгубить решила тебя

чарами тела.

Слаб пред соблазном её

даже наш император.

Он наконец проморгался, всмотрелся и недоверчиво спросил:

— Киоко?

— А ты кого-то ещё ожидал увидеть в такой час в своей постели? — Она переползла по кровати к нему и, нежно взяв за руки, потянула на себя, предлагая вернуться. Иоши охотно послушался, прижался к ней, вдохнул её запах. И как ей нравилось, когда он так делал… Словно она его воздух. Словно только ею и мог дышать.

— Я соскучился, — тихо сказал он.

— Меня не было всего несколько страж…

— Целую вечность.

Он потянулся ближе, прижался крепче. Переплелись их ноги, тела, волосы, губы, сливаясь в единое целое…

Как он её любил…

Как она его любила…