Юлия Июльская – Милосердие солнца (страница 74)
— Ты любишь фейерверки.
— Ёширо бы тебя отчитал. Ты знаешь, сколько птиц из-за них погибает? Ты же птиц, ты должен знать.
— Я знаю. И я не люблю фейерверки. Но ты любишь. Почему пропускаешь?
— Их отовсюду видно, — не сдавалась Норико.
— Ты сидишь под деревьями. Оттуда только ветки видно.
Какой же приставучий…
— В этот раз не хочу смотреть, — призналась Норико.
— Почему? — Он сел рядом. На холодную землю!
— Разонравились. Вставай, — скомандовала она и встала сама, чтобы не казаться излишне заботливой.
Хотэку спорить не стал, поднялся. А дальше что? Она не успела придумать, для чего подняла его, но через мгновение раздался взрыв — и небо осветилось разноцветными огнями. Птиц оказался прав: через ветки почти ничего не было видно.
Послышались встревоженные шорохи, шелест множества крыльев. Перепуганные птицы покидали свои гнёзда.
— Им можно как-то помочь? — спросила Норико раньше, чем успела подумать.
— Тем, кто упал и выжил, возможно.
— Пернатых на земле я точно найду. Давай обойдём сад. Ну… Если хочешь.
Он посмотрел на неё с удивлением, но ничего не сказал. Только кивнул — и они пошли.
Ночь подарила им трёх птиц: огромную ворону, которая от волнения чуть не выклевала Норико глаз, маленькую завирушку, к которой она даже не рискнула подходить — чего доброго у бедняги сердце от страха остановится, — и воробья, которого Норико сразу же назвала Кайто за рыжую голову.
— Я умею только убивать их, — предупредила она. — От меня помощи в лечении не жди.
Через два дня Норико в своей человеческой ки заставляла воробья пить, потому что он наотрез отказывался от воды. И ведь заставила!
— Ты что, насильно ему в клюв воду залила? — спросил Хотэку, войдя слишком рано: успел застать конец этого насилия над мелкой птичкой.
— А что оставалось? Ну пусть умирает от жажды, если хочешь.
— Нельзя поить птиц после травмы.
Он осмотрел своего собрата, убедился, что тот цел и невредим, и пожал плечами:
— Но вроде в порядке.
— А я нет, — вдруг призналась Норико. Даже не сразу поняла, что сказала это вслух.
Но Хотэку не удивился, только усмехнулся:
— Долго ты. — Подошёл и осторожно коснулся щеки, как делал это, когда она была кошкой.
— Ты разве не злишься?..
— За то, что ты злилась?
— За то, что я молчала. И тогда, и потом… Я хотела сказать, но знаешь, как бывает… Слова не лезут — и всё тут.
Он заглянул в её глаза. Этот цепкий чёрный взгляд… Будто в самую душу смотрит, всё видит.
— Я ведь сказал тебе: пока ты сотню раз меня не прогонишь, я буду рядом.
И он поцеловал её. И в этом поцелуе было столько любви, сколько Норико никогда не смогла бы себе дать. Но ему она хотела дать не меньше.
— Отец, меня приняли! Меня взяли! Сам сёгун! Отец! — Нобу захлёбывался словами, пока бежал к отцу, который сегодня стоял у Жемчужных ворот.
— Нобу? Ты что здесь… Погоди, в отряд Хотэку-сама?
— Да! — закричал он. — Я буду служить у сёгуна! Можешь поверить? Я пока нет. Подожди, отдышусь. Фу-у-ух. Нет, ну как, я думал, меня ни за что не возьмут. Но я смог! Я выиграл поединок! Это я самый молодой самурай в его отряде, получается? Хотя сёгун был, кажется, ещё младше, когда поступил на службу к тому, чьё имя я не хочу называть. — Он скривился.
Отец что-то ему отвечал, но Нобу почти не слышал похвалы. В своей голове он уже скакал на лошади среди лучших самураев империи по какому-нибудь важному делу. А потом скакал обратно, въезжал в город, и придворные дамы падали у его ног. Или даже у лошадиных ног — он и спешиться не успеет.
— Спасибо, спасибо! — ответил он разом на всё, что говорил отец. — Я побегу, надо Тономори рассказать!
И он быстрее лошади поскакал через весь дворец к Кокоро. Тономори наверняка там рисовал. В последнее время он ничем другим и не занимается, всё расписывает разные вещи всему дворцу — от маленьких гэта до огромных пятистворчатых ширм. И хватает же терпения! Хотя ноппэрапону-то всегда этого было не занимать.
— Я дома! — крикнул Ёширо, проходя сразу на кухню, откуда раздавался пряный аромат жареных корней лотоса. — Пахнет восхитительно. — Он подошёл к Чо сзади и обнял её, целуя в шею.
— Я знаю, — её голос улыбался. — Заваришь чай?
— Конечно.
— Помнишь те голубые цветы? Я их высушила, измельчила, и они получаются просто невероятными на вкус. Особенно если добавить ореховую воду.
— Даже представить не мог, что однажды в этом доме появится кто-то, кто будет ещё больше любить смешивать всё подряд. — Ёширо полез в ящик за указанным порошком. — О, и пока я не увлёкся настолько, чтобы забыть: мы завтра отплываем в Шинджу.
— Завтра?!
— Ага. — Он насыпал немного порошка по пиалам и взял бамбуковый венчик.
— Ёширо!
Он поднял взгляд. Чо смотрела на него. Очень недовольно смотрела.
— Что-то не так? Ты не хочешь плыть? Можешь остаться. Я не думаю, что задержусь там. Осё поплывёт, нужно будет помочь освоиться — и могу возвращаться.
Она вдохнула. Выдохнула. Глубоко и медленно, как он учил. А это значило только одно: Чо очень сильно злилась.
— Я ведь просила предупреждать заранее, Ёширо…
— Так я и предупредил?
— Не за день, Ёширо.
— Но ты не уточняла…
В прошлый раз он забежал домой со словами: «Нам пора, ооми отплывает через две стражи!» — и Чо его едва не убила. Они потратили не менее двух коку на драку. Откуда ж ему знать, что за день её тоже не устроит.
— У меня ведь тоже могут быть планы!
— Так тебе не обязательно плыть со мной.
На это у Чо ответа не нашлось, и Ёширо продолжил заниматься напитком. Пока в голову что-то не прилетело и не упало прямо под ноги.
Яблоко.
— Хочешь, чтобы я добавил его в напиток? — Спокойно спросил он, стараясь помнить, чему так долго учился в Дзюби-дзи.
— Хочу, чтобы ты собрал мои вещи сам. И яблок захвати в дорогу.
Он пожал плечами, поднял фрукт и положил его на стол. Яблоки так яблоки.
— И с лотосом закончи. Я сб
— Сбегаешь? — Ёширо покосился на деревянную культю вместо ноги, но, заметив свирепый взгляд, примирительно согласился: — Как скажешь. — Он принялся разминать орехи, смешивая их с водой, чтобы она напиталась маслами и вкусом. — Только поцелуй перед уходом.
Чо подошла, посмотрела на него недовольно, но всё-таки поцеловала. Досталось всё приятное только щеке, но Ёширо всё равно улыбнулся. Жизнь была полна и прекрасна.
Нет желаний — нет сожалений. А в сердце только любовь к тому, что уже имел.