Юлия Июльская – Милосердие солнца (страница 54)

— Видишь, так тоже можно, — раздалось справа. Норико повернулась и увидела возле себя волчью голову.

— Как это ты подобрался так неслышно… Я даже по запаху тебя не учуяла.

Джиро оторвал взгляд от брата и, посмотрев на неё, оскалился:

— Недостатки человеческого носа.

Ох, ну да. Она ведь не хотела никого смущать своим видом. Всё ради Киоко.

— Как вам церемония?

— Скучно, — признался оками.

— Согласна.

— Но не это. Летает он красиво.

— И подарок императора на нём превосходно сидит. — Она снова уставилась на Хотэку, но тот уже опускался.

— Не думал, что когда-нибудь у меня будет сестра-бакэнэко, — фыркнул Джиро.

— Что?! — Норико опешила. — Мелкий, ты уже успел что-то съесть? Оно было отравлено, сходи к Чо, проверься.

— Ох да ладно тебе, — насупился он. — Это было ясно ещё два года назад.

— Мне и сейчас ничего не ясно, а ты такой умный?

— Джиро, это невежливо. — К ним подошла Хока, за ней — Акито. Люди вокруг вели себя очень насторожённо. Кто-то сторонился, кто-то, наоборот, пытался храбриться и держался поближе. Но все неизменно глазели на оками. — Ты всё внимание на себя отвлёк, пойдём, дождёмся Хотэку внутри.

— Это несправедливо. — Джиро явно не собирался сдаваться. — Праздник для всех. И мы вообще-то его семья.

— И как его семья, мы воспользуемся привилегией обойтись без толпы и дождаться Хотэку у него. Уверен, во дворце Мудрости тебе тоже перепадёт немало еды.

— Наверняка, — подтвердила Норико, не выдержав просящий взгляд Акито. — Я бы всё отдала, чтобы иметь возможность отсидеться с вами без последствий, — честно призналась она.

Хока понимающе ухмыльнулась:

— До встречи, Норико. Увидимся, когда всё закончится.

Норико поклонилась, прощаясь с уходящими волками, и только потом поняла, что Хока имела в виду. Она знала, что Норико придёт во дворец Мудрости с Хотэку. Проклятые оками, знающие больше положенного.

Там, где мир обращался во тьму, сотканную из бесчисленного множества криков отчаяния, там, где рассудок забывал, что он существует, там, где борьба должна останавливаться, теряя всё смыслы, побуждающие к сражению, он продолжал существовать.

Он не помнил, кем являлся, и не был уверен, что вовсе являлся кем-то. Всё, что он знал, — его неоконченная судьба и месть, которая должна настигнуть… настигнуть кого-то. Он не помнил кого. Он не хотел вспоминать и не стремился. Он лишь чувствовал. И чувство это было праведная ярость.

Что-то заставляло её гореть, что-то не давало ему уйти. Он помнил лишь бесконечное сражение. Там и здесь. Не помня, ни где — там, не осознавая, ни где — здесь. И потому он цеплялся за эту схватку, ища своего незримого противника, возлагая на него то единственное, что мог, — надежду на успокоение через возмездие, которое должно свершиться.

Так продолжалось миг и так продолжалось вечность. До тех пор пока тьма не начала расползаться под его руками, пока он не почувствовал, что у него есть эти руки. И ноги. И тело. Если можно назвать телом то, что не имеет плоти.

Он, бывший никем, расползавшийся на части во тьме, вдруг обнаружил себя. Нашёл среди пустоты, среди бесконечности других самостей:

— Я есть.

Его голос не имел цвета, но это была хотя бы не тьма. И у него был голос. А ещё у него было неутолимое желание, которое требовало завершения. Но яркий мир, в котором он очутился, был ему чужд, и потому он держался маленьких подобий первородной тьмы, из которой явился, переползая из одной в другую, сливаясь, растворяясь в ней.

— Я. Есть, — повторял он снова и снова, пока слова не обрели смысл. — Воин. — Это было что-то из того, чего у него никогда не было. — Возмездие. — А это было то, что он знал.

Он говорил это не потому, что хотел, а скорее по привычке, которой у него никогда не могло быть, но с которой он родился во тьме.

— Я ищу возмездие. — И слова обрели смысл. И противник явил себя этому миру. Он чуял его. Их. Тысячи и тысячи нестерпимых, зудящих пятен на полотне бытия. Они отравляли его. Невыносимые, лишние. И были другие. Они молили об освобождении, он знал. Он чувствовал их в таких же маленьких закоулках тьмы, в каких обитал теперь сам. Чувствовал, выискивал, пробирался… Они были такими слабыми, жаждущими избавления, и он помогал.

Впервые попробовав, испытав, каково это — помочь, слиться во тьме с тем, кто так этого желает, освободить его от бремени решений, бремени бытия, — он понял, что уродливые оболочки позволяют быть в ярком мире. Позволяют смотреть и видеть, а не только ощущать. Позволяют слышать и говорить. Позволяют быть одним из них или, во всяком случае, походить на них.

Одна из таких оболочек оказалась особенно приятной. Вокруг неё было много других — послушных, деятельных. Любое слово все исполняли. Это было полезно. Это могло стать ключом.

— Я ищу возмездия, — тихо проговорил он, разглядывая эту новую оболочку там, где свет отражался, позволяя видеть чужими глазами. — Оно близко.

Тени настигнут

День за днём постепенно дворец возвращался к привычной жизни. Порой Киоко казалось, что она и вовсе его не покидала. Во многом это была заслуга Иоши: именно он, проведя здесь полтора года до войны, распорядился восстановить дворец Лазурных покоев. Он же тогда нашёл мастера и заказал доспехи для Хотэку. Даже под надзором отца он сумел позаботиться о них, и за это Киоко была ему благодарна так, как невозможно было выразить.

Впервые за столь долгое время она наконец чувствовала себя дома.

— У нас неприятность. — Норико вскочила через окно, пробежала по сонному Иоши и остановилась на груди Киоко, вперив в неё свои жёлтые глаза.

— Агх, Норико. — Киоко попыталась аккуратно её снять. — Я не могу дышать.

— Не такая я тяжёлая, — заворчала бакэнэко.

— Для кошки-то? — Иоши приподнялся и аккуратно снял Норико с Киоко. — Ты себя недооцениваешь.

Она оскалилась и зарычала на него. Киоко поспешила прекратить это, пока Иоши опять никто не убил:

— Что-то случилось?

— А, да. — Норико тут же опомнилась. — Меня только что пытался убить мальчишка.

— Что?

— Мелкий детёныш. Вы знали, что они могут быть очень сильны? А выглядят такими безобидными!

— Норико, я ничего не понимаю.

— Я прогуливалась по Торговому кварталу, как гадёныш выскочил, поймал меня и куда-то потащил.

— Поймал тебя? И потащил? Тебя? — удивился Иоши. Киоко полностью разделяла его недоумение.

— Ну он же не знал, что я бакэнэко. А я испугалась. Одно дело — разодрать лицо взрослому самураю, другое — покалечить ребёнка. А если бы узнали, что это была именно я? Пошли бы слухи. Императоры пустили в столицу чудовищ! — Она закатила глаза и вздохнула. — Короче, я решила просто дождаться, пока он отпустит, и улизнуть.

— Улизнула?

— Да, но не сразу. Он отпустил меня в яму! Можешь себе представить? У него была приготовлена яма! Уж не знаю, для этой ли цели, но заживо закапывать меня ещё никто не пытался.

— Дети бывают жестоки… — задумчиво произнёс Иоши.

— Бывают, но этот… Слушайте, что-то не то. Я нутром чую. А моё нутро меня никогда не подводит.

— Что именно тебя насторожило?

— Он был… Странным. — Норико задумалась, подбирая слова. — Его взгляд… Я даже не знаю, как это описать. Кажется, обычный мальчик, но шерсть от него дыбом. Как от…

Она замерла.

— Кого, Норико? — не выдержала Киоко.

— Нет, не знаю, — тряхнула она головой.

Но Киоко успела заметить, как дёрнулась её спина. Было что-то, что Норико не хотела говорить. И возможно, во что сама верить не хотела. Это настораживало.

— Что в мире способно так напугать бакэнэко, что она даже думать об этом не захочет? — спросила она. И тут же добавила: — Кроме любви к некоторым крылатым, конечно.

— Я сказала, что хотела. — Она спрыгнула на пол, её хвост метался из стороны в сторону и нещадно лупил по полу. — Делайте с этим что хотите.

И выпрыгнула в окно.

— Когда-нибудь она научится пользоваться сёдзи. — Иоши со вздохом поднялся, закрыл окно и лёг обратно, потянув за собой Киоко.

— И всё-таки что-то её обеспокоило, — задумчиво произнесла Киоко.