Юлия Июльская – Милосердие солнца (страница 52)

Она держалась стойко. Она стала дочерью своего отца, и Миямото Мару мог бы ею гордиться. Но здесь, в крепких объятиях, в теплоте его заботы, она чувствовала, как броня рушится, как усталость волнами набегает на тело и кажется, что всё вот-вот развалится. Она развалится. Наследница богов, что должна оставаться сильной, распадётся на части — и заново не соберётся.

Киоко боялась этой слабости. Боялась, что с ним снова станет не способна на всё, что с таким трудом в себе взрастила. Боялась и всё равно отдалась ему без остатка, тихо надеясь, что, если она и развалится, он не оставит, не станет лелеять её жалость к себе, не будет ей потакать, а поможет собраться воедино и вернуть ей себя.

Весть о возвращении императора разнеслась быстрее ветра, и уже через несколько дней во дворце Иноси состоялся большой праздник. Киоко понимала, на что они обрекают слуг, устраивая всё в такое короткое время, и всё же они справились. Дворец Вечной радости принимал гостей, залы полнились ароматами горячей еды, актёры театра уже разыгрывали сцены сражений, воссозданные по рассказам воинов, что приехали в Иноси из Западной области.

— А империя ведь пропустила оба твоих дня рождения, — заметил Иоши. Они расположились в тронном зале, где совсем скоро Хотэку должен будет принять должность сёгуна. — Как и я.

— Твои мы тоже пропустили, — заметила она.

— Моё рождение для Шинджу не так значимо, — улыбнулся Иоши. В его словах не было ни тени лукавства, он точно верил в то, что говорил.

— Но именно ты убил сёгуна. Правда, не без собственной смерти… Опять.

— Злишься?

— Очень. — Это было правдой.

— Ты улыбаешься.

Это тоже было правдой.

— Рада тебе больше, чем злюсь.

— Нам повезло, что Норико успела тогда вскрыть мне горло. Подумать только, всего одна смерть — и я могу возвращаться сколько угодно раз, потому что ки у неё навечно.

— Ты её поблагодарил?

— Я распорядился доставить в Иноси рыбу из Эена.

— Как смело, — удивилась Киоко. — Не боишься, что остальные не поймут?

Иоши окинул взглядом ещё пустой, не считая нескольких стражников, зал, приблизился к Киоко и коротко поцеловал. Как же она скучала… И как же непозволительно это было сейчас.

— Иоши! — шикнула она, отстраняясь и оборачиваясь на дверь.

— Я женат на наследнице самого Ватацуми. Если ты простишь мне мёртвую рыбу, то и придворным придётся.

Она тихо засмеялась. А потом всё же взяла себя в руки.

— И всё-таки… Мы затеваем большие перемены. Смерть сёгуна не дарует нам расположение народа. Боюсь, последствия могут быть страшнее, чем мы предполагаем.

— Страшнее? Очень сомневаюсь, потому что я предполагаю бесчисленные мятежи, нападения на дворец, попытки свергнуть власть… — Иоши перечислял это так спокойно, словно проживал подобное каждый день.

— И тебя это не тревожит?

— Всегда есть несогласные с властью, особенно среди простого народа. Мятежникам всегда кажется, что они лучше понимают, как устроен мир, лучше знают, как управлять вернее.

— Прямо как мы с тобой.

— Да, — не стал отпираться Иоши. — Как и мы, несогласные с Мэзэхиро. Нас, Сато, поколениями растили с ненавистью. Каждый из нас с рождения слушал о жестокостях ёкаев. Поэтому я так легко тебя предал. Поэтому рассказал о Хотэку отцу. Я верил, что ты просто не осознаёшь опасности того положения, в котором оказалась. Я скажу тебе, возможно, ужасную в твоих глазах вещь…

— Иоши, я понимаю, почему ты тогда так поступил. Это больше не имеет значения, ты давно совсем другой человек.

— Нет, Киоко, послушай. — Он смотрел прямо, серьёзно, удерживая её взгляд своим — холодным, чем-то напоминающим тот, каким он смотрел, когда отдавал то распоряжение, на котором настаивал сёгун. — За месяцы, проведённые с отцом здесь, в подготовке к войне, за то время, что я строил с ним планы и слушал его рассуждения — уже не как сын, но как император, которому он пусть не сразу, но начал постепенно доверять, — я начал понимать его.

— Ты же не хочешь сейчас сказать, что он был прав в своих убеждениях? — осторожно спросила Киоко, а потом сама же себя одёрнула: — Нет. Конечно же нет. Он ведь умер от твоей руки. И ты просил дослушать. Прости.

— Спасибо. — Он взял её руку в свою и поднёс к губам. — Я хочу быть откровенен с тобой. — Он едва коснулся губами кожи, оставляя лёгкий поцелуй. — Я хочу доверять всего себя. Поэтому мне так важно это сказать. Отец… Он не был злодеем.

— Но…

— Он убивал, — поспешил объяснить Иоши. — Он был жестоким, я этого не отрицаю. Но всё, что он делал… Я только хочу сказать, что он был предан Шинджу. По-своему. Он любил и оберегал империю как умел. Тонувший в заблуждениях, выросших из застарелой ненависти, он всё же действительно хотел мира. Для тех, кого любил, кого считал своим народом. Для людей. Ты ведь не можешь отрицать, что и наши действия погубили не меньше жизней.

— Но мы сделали это, чтобы жестокость не множилась, — попыталась возразить Киоко, хотя и сама об этом всё время думала. Скольких убила война? А она сама?

— Наши отцы встали во главе империи едва ли не в том же возрасте, что и мы. Ты ведь знаешь историю, знаешь, что тогда происходило. Наверняка знаешь, как твой отец унаследовал трон.

Конечно, она знала. И сам отец не единожды рассказывал ей. Но в его рассказах не было ненависти. Он не говорил о вине ёкаев, он говорил о вине мятежников. Но это её отец, которого растил его отец. Сёгун же травил Иоши ненавистью с рождения. Как и отец Мэзэхиро — его самого. Замени Первейший в своих рассказах мятежников на ёкаев, сделай упор на то, что чудовища от зависти к людям разрушают таким трудом созданный мир, нарушают покой, — может, она и сама возненавидела бы их.

— Его вера в их чудовищность была непоколебима. И если принять её, становится ясно, что он не такой уж враг империи. Во всяком случае, той её части, в которую верил всем сердцем. Если бы ёкаев не стало, больше некого было бы ненавидеть. Таков был его способ остановить насилие.

— Таким количеством невинных жертв…

— …Которых всё равно не удалось избежать.

И вот она вновь вся в крови и грязи сидит в Кюрё среди трупов. Вновь убивает самураев. Вновь с волной уносит тысячи жизней в Минато.

— Так, значит… мы злодеи? — Она смотрела на него, моля про себя, чтобы он опроверг эти слова, чтобы сказал что-то утешительное, чтобы убедил в необходимости всего, что они уже совершили. Она смотрела на него как на бога, которому принесла жертву, ожидая его благосклонности. Оно этого стоило? Молю, оправдай эту жестокость, скажи: всё было не зря.

— Для тех, кто был и кто остаётся верен моему отцу и его идеям, наверняка да.

— А для Шинджу?..

— Для Шинджу злодеев не существует, Киоко. Есть люди и ёкаи, даже боги, которые стремятся делать благо. Просто это благо у каждого своё. А способы… Сама видишь, у нас не вышло быть благодетелями, которые всех спасли.

— Но теперь эти земли открыты для всех… — Она пыталась убедить не его — себя. Хотя и понимала, что он прав. Что бы она ни говорила, это не сможет лишить его слова силы, только дополнит.

— И многие за это нас возненавидят, но ты ведь и сама об этом тревожилась.

Она лишь кивнула.

— Я это сказал не для того, чтобы ты поняла моего отца. Я всё ещё не считаю его правым и не принимаю его идей о человеческом превосходстве. Однако его верность избранному пути, его упорство и умение держать власть — то, что нам стоит перенять.

— Но императоров чтут… С ними могут быть не согласны, но им верят, им служат.

— Всё так. Однако мягкотелость — не лучшая черта правителей. Я лишь хочу, чтобы ты была готова к трудностям, что нас неизбежно ждут. Я буду рядом, и, если захочешь, я возьму на себя все самые сложные решения и весь гнев тех, кто осмелится его проявить. — Она не успела возразить, он тут же продолжил: — Только ты не позволишь. И поэтому я всё это тебе говорю. Мэзэхиро не был хорошим мужем для моей матери или добрым, любящим отцом для меня, но он был тем, кто заставляет стать сильнее и бороться за свои устои. Он был хорошим военачальником и советником Первейшего. Во всём, кроме ненависти и жажды мести.

Иоши поджал губы и замер на миг, подбирая слова.

— Если быть совсем искренним, он был мне отличным наставником, — признался он. — Ни с одним другим сэнсэем я не смог бы добиться той дисциплины, что привил мне отец. Посоревноваться с ним мог разве что Дзюби-дзи. — Иоши усмехнулся, и от этой улыбки Киоко стало пусть немного, но легче.

Напряжение ушло — она просто устала. Вера в правильность их выборов держалась сейчас только на Иоши, и она была благодарна, что он здесь, рядом, и при необходимости сможет взять на себя всю ту боль и весь гнев, с каким им, возможно, придётся столкнуться.

— В конце концов, мы справились с твоим отцом. Разве может быть в империи угроза страшнее? — улыбнулась она. Голоса и шаги за стенами, не замолкавшие в этот день, стали приближаться. — Пора начинать.

Её улыбка — та, что только для него, — сменилась привычной маской вежливости. Небольшая слабость, которую она себе позволила, больше не была уместна. У Хотэку-доно сегодня большой праздник, а она обязана ему если не всем, то очень многим. Нельзя показать переживания. Только радость, и радость эта будет искренней, потому что у Шинджу будет достойный сёгун, а у Первейшего — верный друг и советник. Только того она и желала.