Юлия Июльская – Истина лисицы (страница 86)

– Этого мы не знаем. И этого не изменить. Но сейчас… Думаю, вы должны знать, что он принял ваш выбор, и сейчас в нём нет ни капли мечты о другом прошлом.

Из глотки вырвался хлюпающий скулёж, и Ёширо, чуть отстранившись, но не сбрасывая с себя руку брата, лизнул его в щёку, как бы подтверждая: всё так. Мой брат меня не оставил, он всё равно всегда был рядом.

Кайто посмотрел на Ёширо и, улыбнувшись уголком губ, закрыл глаза. Его рука обмякла, и ладонь соскользнула вниз.

Вот теперь Ёширо потерял брата. Теперь он остался один.

Значит, так это происходит. Неизбежная смерть близких – исход любого сражения. Кайто-сан не был её другом, но он был тем, кто отправился за своим братом, оказавшимся в плену обстоятельств.

А обстоятельства эти возникли из-за Киоко. И смерть его, выходит, на совести Киоко. Одна из первых среди многих грядущих.

Вокруг всё ещё сражались люди и ёкаи. Всё это время Хотэку позволял им попрощаться, кружа рядом и не давая никому приблизиться. А Киоко никак не могла заставить себя встать, всё смотрела и смотрела на тело Кайто-сана. Даже Ёширо нашёл в себе силы подняться и вершить возмездие. А она…

Неизбежность.

Такова неизбежность любой войны.

Она понимала, что нужно это принять. Таковы условия, такова цена – целые жизни. Оправдана ли она? Как знать. Но другой ей никто не предложит.

Она поднялась, знаком поблагодарила Хотэку и взлетела выше. Внизу казалось, что дела идут неплохо, но вид сверху говорил об обратном: жителей Минато, способных сражаться, оставалось всё меньше. Они сравнялись числом с ногицунэ, хотя до этого их было почти вдвое больше. Люди такие хрупкие…

Киоко направилась к югу и, перемахнув забор, нашла Иоши у горы свитков: некоторые были разложены и придавлены по краям камнями. Он то и дело расставлял на них мелкий гравий вместо фигурок, перемещал камешки и что-то тщательно обдумывал.

– Кайто-сан мёртв, – просто сказала она.

Иоши оторвался от своих размышлений и поднял на неё взгляд.

– Кайто-сан? Как… – он быстро подошёл и обнял её. – Как ты?

– Не знаю, – она думала, что слёзы опять хлынут наружу, но нет, плакать не хотелось. – Пока тревожусь за остальных. У нас как будто нет шансов. Эти люди совершенно не обучены сражаться, все эти дни мы только несём потери.

– Скоро придёт подмога. Нашей задачей здесь было не победить, а продержаться до прибытия самураев.

– Как я и думала. Все эти люди те же баррикады. Задержать, пока идут воины.

– Я понимаю, как это звучит.

– А понимаешь, что это значит? Сотни ушедших жизней. Кайто-сан был прекрасным ногицунэ. Он дважды помог нам. Даже трижды, и в третий раз отдал за это жизнь. А у него были свои мечты и свои сожаления, которые он не успел искупить, не успел исправить для себя самого. Один ногицунэ – и море боли об утраченной жизни, но лишь потому, что его мы знали. А все те, кто там сейчас сражаются и погибают, – они ведь тоже живые, у них ведь тоже до нападения была история, которая обрывается прямо сейчас. И их родные будут так же рыдать над ними, как Ёширо-сан рыдал над своим братом.

– К чему ты клонишь? Киоко, мы не можем просто отступить… Если бы не эти смерти, ногицунэ разграбили бы Минато и сожгли его дотла.

– Они и так его жгут!

– Они сами захотели остаться. Захотели попытаться защитить хоть что-то. Уничтожена береговая линия, уничтожен порт, но многие дома не тронуты. И если повезёт, если мы сумеем продержаться, – нетронутыми и останутся.

– То есть это стоит всех потерянных жизней?

– Если бы мы не узнали об их планах, не настояли на том, чтобы увести детей, женщин, стариков, если бы отсюда не вывезли бо́льшую часть продовольствия – у Минато не было бы надежды на возрождение после такого нападения. А если и была бы, то ценой куда большего количества жизней. То, что ты видишь, – меньшее из зол.

Он взял в руки её ладони и поднял их, подставляя под лунный свет.

– Сколько жизней оборвали эти руки? – спросил он, и она попыталась отдёрнуть их, но Иоши не позволил. – Я не нападаю на тебя, лишь показываю правду. За каждым убитым ногицунэ тоже стоит история.

– Я знаю.

– Но ты обеспокоилась этим, только когда погиб Кайто-сан. Потому что знаешь его историю.

– И что ты хочешь сказать?

– Я хочу сказать, что, если ты собираешься вести за собой всех, кто осмелится встать против сёгуна, тебе придётся принять это знание. Истории будут обрываться. Твоими руками и чужими. С нашей стороны и с обратной. И все они одинаково важны.

– Ещё несколько месяцев назад ты бы сказал мне это совершенно иначе.

– Несколько месяцев назад я бы ни за что не позволил тебе убивать. – Он поднёс её руки к лицу и поцеловал обе ладони. – Но ты воин не меньше меня. А может, и больше. Твоё будущее определит будущее всей империи, и я хочу, чтобы ты сумела принять сложное решение, когда в этом будет необходимость.

Они пришли с востока вместе с солнцем. Дзурё встретил целый полк воинов провинции Сейган – не меньше тысячи самураев, готовых отстоять Минато от ногицунэ. Утро казалось ярче, воздух – свежее, Сусаноо тоже был здесь, она знала: чувствовала его кожей и ками.

Сердце наполнилось надеждой, верой в победу. Кайто-сан умер, но он умер не зря.

– Ты наконец это поняла, – раздалось где-то внутри.

– Инари?

– У всего есть цена, Киоко. А в нашем случае часто и одной жизни мало, чтобы её заплатить.

– Я не хотела убивать невинных.

– А эти разве в чём-то виновны?

Она явилась перед ней, и Киоко не могла сказать наверняка, была ли Инари реальна или это её воображение от тревоги так сильно разыгралось.

– Ногицунэ напали.

– И потому ты их убила. Не одного. Не двух. От твоих рук, когтей, клыков и жал погибли десятки отступников.

– Разве у меня был выбор?

– Конечно, он всегда остаётся. Даже когда кажется, что его нет. Просто спасение этих людей, спасение города было важнее жизней ногицунэ. Так что же, свержение сёгуна и возвращение трона важнее жизни одного из них?

– Я убила недостаточно?

– Думаю, ты готова, – вместо ответа сказала Инари.

– Готова к чему?

– К тому, зачем пришла ко мне. К тому, ради чего пересекла море, прошла двухнедельный путь к озеру Созо и от чего сбежала, посчитав себя слишком слабой.

– Я не понимаю…

– Каждый ребёнок вбирает в себя что-то от каждого из родителей. – Она подошла и аккуратно убрала прядь с лица Киоко. – Ты и моя дочь тоже, ты это уже доказала.

Она протянула ей руку. На ладони лежал…

– Лотос?

– Этот лотос хранит то, что я когда-то оставила своей первой дочери вместе с яшмовым ожерельем. Как жаль, что путь Шинджу свернул не туда, куда я надеялась, и женщины растеряли свои дары.

Киоко осторожно приняла цветок из рук богини.

– И что мне… Что я должна с ним сделать?

Его нежные бело-розовые лепестки сверкали росой в лучах восходящего солнца.

– Коснись его, – улыбнулась Инари.

– Но я ведь…

– Не так. Коснись его.

И Киоко коснулась. И сердце её затрепетало от охватившей ками нежности и любви, заботы и принятия, смелости и отчаяния. Это была ками, рождающая жизнь и оберегающая её. Ками матери. Ками Инари. Она тянулась к Киоко, окутывала её душу, тесно вплеталась в саму её суть, в то, что билось в груди, что служило началом всего.

Тело словно окунули в ледяную воду – но лишь на миг, а затем ласково отогрели. Киоко наблюдала, как лотос распадается, растворяется, врастает в её кожу, впитывается и растекается по жилам, соединяясь с тем, что уже жило в ней.

Она посмотрела на Инари – теперь совершенно иначе. Она видела в ней свою мать и своего отца, видела в ней Кайто-сана и Ёширо-сана, видела Хидэаки, Иоши, Норико и всех, кто дарил ей эту чистую, безусловную любовь, к которой она всегда тянулась и льнула.

Она больше не нуждалась в этом так отчаянно. Она вдруг поняла, что сама стала любовью. И лишь сейчас готова не только брать, но и дарить. Всем жаждущим, всем заблудшим, всем отчаявшимся. Она готова дарить жизнь там, где её уже не надеялись увидеть.

– Ты знаешь, что делать. – Инари сложила руки у груди, поклонилась и исчезла, как и не было. А может, её и правда не было…