Юлия Гордеева – Израненные крылья (страница 4)

После этих слов и сильно прижал меня к себе и долго не отпускал. Я чувствовала, как моя щека была мокрая от папиных слёз. Когда я выросла, отец рассказал мне, что мама заболела тяжёлой формой краснухи, и пришлось прервать беременность. Пришло время, и в нашем доме снова всё стало по-прежнему. Только каждый год в этот день родители покупают саженец берёзки и едут по дороге жизни в лесополосу, где высаживают её.

Так вот, мама писала пейзаж, папа работал в кабинете, Аннушка сидела на диване в гостиной со спицами в руках и дремала. А я сидела напротив камина и вспоминала себя маленькую. Дерзкую, борца за правду, но, при этом жутко чувствительную. Вы спросите, почему жутко. Да потому что каждый миг своей маленькой жизни я проживала всем телом и душой. Кровь моя кипела от несправедливости, я могла заплакать, увидев на улице одинокого котёнка, и через две минуты уже в моей голове возникал план по спасению бездомной зверушки! Я могла звонить в каждую квартиру и говорить: «Возьмите себе котёнка, ему холодно и голодно на улице. У него нет мамы.

Когда же я появлялась из очередного подъезда во дворе, могло уже быть далеко за полночь. Вы представляете, что испытывали мои родные? Аннушка капала себе какие-то капли, мама держалась за сердце, а папа строгим голосом говорил: «Наталья, пройди в мой кабинет».

Там в кабинете я стояла посередине, в лучах люстры, отец ходил из угла в угол, руки его были скрещены за спиной, и он монотонным голосом говорил: «Ты взрослый человек, ты понимаешь, что такое чувство ответственности? Ты представить себе не можешь, что мы испытали за эти часы твоего отсутствия»!

Потом он подходил ко мне, брал меня за руки, и, смотря в глаза, уже мягким голосом говорил:

–Наташенька, моя родная, моя взрослая и умная девочка! Мы очень переживали! Не пугай нас так больше!

Я, конечно же, обнимала папу, из моих глаз текли горькие слёзы, мне так было его жалко. Потом я выбегала из кабинета и обнимала маму и Аннушку и говорила, как сильно их люблю, обещала, что такое больше не повторится. Потом мы всей семьёй пили чай с пирожками и уже обсуждали судьбу бедного котёнка со смехом и радостью. И я честно, честно, давала себе слово, что больше никогда не расстрою своих родным и любимых. Но где-то в глубине души, я всё-таки искренне не понимала, почему мой такой добрый поступок вызывает негодование у близких. Разве не доброте и состраданию, чести и достоинству учил меня отец. Почему же они не понимают, что я не могла поступить иначе. Что я не могла оставить бедного маленького котёнка замерзать во дворе.

Так, я сидела у камина, вспоминала своё детство и вдруг вспомнила казус, который произошёл со мной недавно на ступенях института, когда я оступилась и сломала каблук, оказавшись в руках молодого мужчины с глазами тёмно-янтарного цвета. Я сидела у камина, с чашкой вкусного ароматного чая и ещё не знала, что через несколько в моей жизни произойдут события, которые полностью изменят её.

На следующий день дождь прекратился, и из-за облаков робко выглядывало солнце.

Я пошла, прогуляться вдоль залива. Ветер не собирался стихать, и я накинула на плечи мамину шаль. Песок под ногами был мокрый, и от этого было легко идти. Я шла по берегу, оставляя за собой следы. Чайки нервно кричали, видимо, им не нравилось, что в их размеренный ритм ворвалась я, да ещё шла и напевала себе под нос какой-то весёлый мотив. Было легко и беззаботно. Пляж был пустой. После непогоды ещё никто не решился выйти на прогулку. Через два дня выходные. Приедет Сергей, и мы сможем с ним целый день гулять по берегу. А если распогодиться, так ещё и позагораем. Я очень любила лежать на старом покрывале, на горячем песке и дремать под лучами горячего солнца. Аннушка меня всегда ругала и говорила: «Негоже, девушки из приличной семьи ходить, как эфиопы».

Именно Эфиопы, говорила Аннушка. Она почему-то боялась, слово негры и афроамериканцы. И всегда крестилась на старый манер, когда по телевизору видела чернокожих людей. Мне было очень смешно наблюдать за ней, и я иногда поддразнивала её приговаривая:

–Вот встречу я в Университете Эфиопа, влюблюсь и рожу тебе маленьких эфиопов.

Аннушка снова крестилась, закатывала глаза, всем своим видом показывая мне, что грех издеваться над пожилым человеком, и говорила:

–Пойдёмте лучше на веранду, чай пить.

Так напевая себе под нос, я ушла довольно далеко по берегу. Ноги устали шагать по мокрому песку. Я пошла по тропинке через лес, к шоссе, решив, что обратно пойду через город. Заодно куплю свежую прессу в киоске «Союзпечать».

Я выбралась с пляжа и шла по узенькой тропинке, которая скрывалась в тени вековых сосен и лип. Пройдя ещё метров триста, я наткнулась на деревянный старый забор. Когда-то он был ярко-зелёный, но со временем краска облезла, и он приобрёл грязно болотный цвет. Забор был настолько ветхий, что в некоторых местах был скреплён сеткой рыбицей.

Интересно, что же там, за старым забором? Я пыталась рассмотреть, что находится по ту сторону забора, но ничего, кроме травы, кустов жасмина и столетних деревьев, мне было не видно. Как будто эти деревья охраняли своим величием тайну. И никто из проходящих мимо, не должен был узнать, что же скрывают эти зелёные атланты.

Вдруг я услышала голоса. Два голоса. Я замедлила шаг, и как пантера, почти на цыпочках, стала двигаться в сторону голосов. Подойдя ближе к забору, я отчётливо услышала два голоса. Это были голоса двух мальчишек лет 10–12. Я присмотрелась и в щели между старыми досками, увидела двух мальчишек. Вернее их согнутые спины и коротко бритые затылки. Они копошились у старого огромного дуба.

–Давай, рой глубже, – говорил парнишка в синем спортивном костюме.

–Да не могу я глубже. Я уже все пальцы исцарапал о корни! Надо было в столовой ложку взять. Ложкой-то, сподручнее было бы копать, – отвечал ему худенький белобрысый парнишка.

– Ага, ложку ему подавай. А если бы, кто увидел бы, что мы ложку стырили? Вот позору бы было. Да ещё и призваться пришлось, зачем нам ложка. Копай, ещё немного осталось!

Второй парнишка пыхтел от усилий и разгребал маленькими тонкими пальцами сырую землю.

Второй же, тот, что в спортивном костюме, бережно держал в руки какой-то маленький свёрток. Что-то было завёрнуто в носовой платок. И он не выпускал это из рук, с опаской озираясь по сторонам.

–Ну, всё, готово!– сказал худенький белобрысый мальчик.

Они бережно положили в выкопанную яму свёрток и стали быстро закапывать яму. Потом аккуратно примостили траву и даже воткнули маленькую веточку сосны. Довольные своей работой, они побежали вглубь территории.

Я дошла до конца забора и вышла на аллею. Слева были большие ворота и проходная. Я подошла и увидела надпись «Школа-интернат №1». По бокам от ворот были клумбы, в которых росли анютины глазки. Пока я разглядывала надпись и окрестности, ко мне подошла пожилая женщина.

–Девушка, помогите, пожалуйста!– обратилась она ко мне.

–Подержите кулёк.

Она вручила мне увесистый кулёк из плотной бумаги. Сама же разложила на скамейке два листа бумаги и рукой позвала меня подойти.

–Открывай, родная, пакет, давай разделим на двоих, – проговорила она.

Я раскрыла кулёк. В нём килограмма два конфет «Белочка».

Я ничего не понимаю, помогала женщине раскладывать конфеты на две кучки. Когда конфеты были разделены, женщина свернула два кулька и бережно убрала в сумку.

–Извините, спросила я, – вы в Интернат?

–Да, здесь мои племянники, а я проездом в Ленинграде. Вот гостинцы привезла. Видишь, родители у них на раскопках пропали. Думают, что завалило. Они археологи. Но пока срок ещё не прошёл, их не призна́ют без вести пропавшими. Вот я их не могу забрать их к себе. Их из летнего лагеря сюда перевезли. А сказать, ещё не сказали. Говорят, пусть мальчики лето проведут здесь. А там посмотрим.

–Ох, бедные мои сиротки.

Она собрала свои сумки и поспешила к проходной.

Я проводила её взглядом и поспешила домой.

Вечером за ужином я рассказала домашним про школу – интернам, что находится недалеко от нашего дома, и про мальчишек, у которых родители – археологи.

Отец отложил газету, отпил чаю и сказал:

–Да, Лизонька. Раньше, ещё в царские времена там была усадьба помещика. Помещик этот был доброй души человек и ещё очень образованный. Вот он местных детишек учил грамоте и письму. Своих детей ему бог не дал, вот он и наделял заботой других. Уже потом, когда советская власть пришла, усадьбу эту отдали для проживания бездомным сиротам. А потом уже сделали школу-интернат. Но не простой интернат. Там живут дети доблестных родителей.

–Это как понимать? – спросила Аннушка, оторвав голову от вязания.

–А там содержатся дети-сироты, родители которых доблестно погибли, отдавая свой долг родине. Дети лётчиков, испытателей, дети археологов. Там своя атмосфера. Домашняя. Кстати, от нашего научного института мы отправляем каждый год туда молодых специалистов – волонтёров. Они занимаются с ребятами и биологией, и химией.

–Кстати, Лизавета, твоя мама, несколько лет подряд ходила туда и обучала ребят живописи.

–Мама, – сказала я, повернувшись к ней, – почему я не помню? И почему ты не рассказывала мне.

–Лиза, ты тогда каждое лето уезжала в спортивный лагерь. А мне было в удовольствие передать свой опыт. Ребята там чудесные. Один мальчик – самородок! Он так владел кистью.