Юлия Гладкая – Месть зеркал (страница 33)
— Может, и поделюсь, — согласился Митя. — Только не с вами. Вы кто? Так, торговцы, сподручные. Я говорить стану только с тем, кто действительно важен.
— По что другим тебя слушать? — удивилась Лютикова. — Вот Григорий Савельевич убьёт тебя сейчас — и никаких хлопот.
— Ну, пущай убьёт, — согласился Митя. — Только в кой-то веке к вам пожаловал важный гость, а вы его своими же руками душите. Не похвалит вас начальство, зуб даю.
— С чего ты взял за важность? — нахмурилась Лютикова.
— А вы пойдите да спросите: важен ли Демидов Дмитрий Тихонович из Крещенска? А если нет — так что ж, делайте что хотите. Я всё равно в ваших руках.
Лютикова переглянулась с упырем и молча покинули камеру.
Вновь стукнул засов. Стало темно, но Митю это не волновало. Осторожно прижимая к разбитому лицу холодную ладонь протеза, он шипел сквозь зубы, ощущая, как боль пульсирует, а глаз постепенно заплывает.
Не такого он ожидал. Впрочем, чего именно он ожидал — и сказать сложно. Одно ясно: Лютиковы купились. Пошли докладывать о нём. А уж что дальше станет — вопрос. Пока же Мите надо было решить, что можно рассказать, а что нет. Что бы и своим стать, и близких людей не подставить.
Голова не желала думать. Темнота кружилась. Ощутив тошноту, Митя пополз к ведру, но не добрался до него — вырвало прямо на пол. А потом наступило беспамятство.
— Митя… Митя, очнитесь, пожалуйста… — голос звучал приглушенно, словно доносился сквозь толщу воды, будто бы с другой стороны луны, не меньше. Вязкий мрак сознания медленно рассеивался, и бывший маг узнал этот голос — такой родной, такой забытый. Губы сами шевельнулись, выдавливая хриплый шёпот:
— Марийка… Мы с маменькой… всю рощу обыскали… каждый кустик…, а ты вот где пряталась…
Где-то рядом раздался резкий вдох — кто-то ахнул, будто от неожиданного удара. И сквозь пелену боли Митя понял, что всё это взаправду, что он сейчас выдал то, о чём следовало молчать. С трудом приподняв тяжёлые веки (правый глаз упрямо не открывался, затянутый липкой пеленой запёкшейся крови), он увидел склонившееся над ним бледное личико Лизы. В тусклом свете фонаря её зелёные глаза казались почти прозрачными, смотрели пронзительно-отчётливо, будто видели не просто избитое лицо, а самую сокровенную суть. Дрожащие пальцы, осторожные, как крылья испуганной птицы, коснулись его щеки. Холодная мокрая тряпица приятно обожгла разгорячённую кожу, смывая липкую смесь крови и пота.
— Простите, — голос звучал хрипло, будто сквозь рваную марлю. — Это я… ещё от сна не отошёл… — Он попытался улыбнуться, но тут же скривился от боли — треснутая губа напомнила о себе резким уколом. Не хотел пугать девушку, не хотел, чтобы эти глаза смотрели на него с таким… с таким странным выражением.
Лизонька молча кивнула, снова смочила тряпицу в жестяной миске и аккуратно провела по его лбу, смывая липкие пряди волос. Потом неожиданно мягко подвела руку под его затылок, приподняв голову, и поднесла к потрескавшимся губам глиняную чашку.
Горький дымчатый запах ударил в ноздри ещё до первого глотка. Зелье оказалось обжигающе-горячим, терпким и невыносимо горьким одновременно — будто кто-то смешал полынь, перец и ещё что-то неуловимо знакомое. Митя закашлялся, чувствуя, как едкая жидкость обжигает горло, и инстинктивно отстранился, но девушка оказалась настойчивой.
— Пейте. Так надо, — в её голосе прозвучала сталь, неожиданная для такой хрупкой фигурки.
Он послушно кивнул и, зажмурившись, одним движением опрокинул чашу. Жидкость обожгла пищевод, а через мгновение в животе разлилось леденящее холодом пламя. Казалось, кто-то запустил в его нутро стаю бешеных ежей — всё скрутило, перевернулось, заныло тупой невыносимой болью. Митя скрипя зубами свернулся калачиком, судорожно впиваясь пальцами в комковатый матрас.
«Отравили… Вот и всё… Дожил, Демидов…» — в висках стучало, а перед глазами плясали чёрно-красные пятна.
Но едва он мысленно попрощался с жизнью, как боль внезапно отступила, сменившись странным теплом, которое разлилось от живота к конечностям. Туман в голове рассеялся, будто кто-то вытер запотевшее стекло. Даже звон в ушах стих, оставив после себя непривычную тишину. И — о чудо! — заплывший глаз наконец приоткрылся, хоть и видел всё в мутной дымке.
— Марийка… да ты… волшебница… — выдохнул он, и сам удивился тому, как легко стало дышать. Рука сама потянулась к её щеке, но Лизонька резко отпрянула, будто обожглась. Поставив пустую кружку на пол с таким звоном, что вновь зазвенело в ушах, она отступила к стене. И посмотрела. Так посмотрела, что по спине пробежали ледяные мурашки.
— Вы не называйте меня этим именем, — её голос дрогнул, но глаза горели твёрдым огнём. — Я — Елизавета. Марийка умерла. Погибла в ту ночь, когда её бросили в лесу. Замёрзла. Утонула в болоте. Или волки… — она резко оборвала себя, и Митя заметил, как сжались её кулаки. — Тётушка говорит, что маменька даже не искала, да и братец тоже. — её взгляд вдруг стал таким острым, что Митя невольно отстранился.
Горло внезапно сжалось, словно перехваченное тугой петлёй. Он хотел крикнуть, что это неправда, что они искали, рыли снег руками, что мать умерла, так и не смирившись… Но слова застряли комом где-то под сердцем.
В этот момент дверь с скрипом распахнулась, впуская в камеру знакомую массивную фигуру. Бородач зыркнул на девушку, и та мгновенно выскользнула в коридор, даже не оглянувшись.
— Идём. И не выдумывай ничего, понял? — Григорий Савельич щёлкнул кандалами, как пастух бичом.
Митя, всё ещё чувствуя во рту привкус полыни и горечи, тяжело поднялся с пола.
— Так точно… — пробормотал он, сплёвывая розоватую слюну.
Глава 2
Григорий вёл Митю по тускло освещённым подземным ходам. Он так крепко вцепился в плечо бывшего мага, будто намеревался раздробить ему кости. Митя поморщился, но смолчал.
В одном из переходов Григорий резко остановился и ещё крепче сжал плечо Мити — видать, чтоб не дёргался.
Из полутьмы арки вышла Лютикова. Сегодня на ней красовалась шляпка с вуалью оливкового цвета и в тон ей платье с ручной вышивкой и тюлем.
Оглядев Митю, торговка поморщилась:
— Вот как такую пакость Алексею Михайловичу показать? Ну ты погляди на него — грязный, оборванный, жуть!
Митя с трудом сдержал усмешку: ведь всё перечисленное было заслугой Лютиковой и её мужа, а не его выбором. Но он взял на заметку новое имя, интонацию, с которой оно было произнесено, и всю суету вокруг происходящего. Это наводило на мысль, что человек, к которому его ведут, и впрямь важная птица.
— Ну и что делать? — прорычал Григорий, тряхнув Митю, точно надеясь, что грязь сама отвалится.
— Веди за мной. Пусть хоть умоется, прежде чем к столу подойдёт.
— О, у вас ещё и кормят? — не сдержался Митя. — Право слово, прямо праздник какой-то!
— Молчи, поскрёбыш! — рявкнул бородач отвешивая подзатыльник, да такой что челюсти лязгнули. — Говорить станешь, только когда спросят, понял? А ежели ещё раз рот откроешь — все зубы повыбиваю.
— Всё понял, Григорий Савельевич, — заверил его Митя. — И больше ни слова. Почто я такому большому человеку, как вы, перечить стану? Не дурак же.
— Издеваешься, поганец? — бородач помрачнел. — Вот я тебе…
— Григорий, прекрати! — одёрнула его супруга, — второй раз врачевать его некогда, Алексей Михайлович негодовать станет если сильно задержимся.
Они как раз оказались перед очередной дверью. Открыв её, Лютикова пропустила мужа и Митю вперёд. Перед ними открылась обычная комната — разве что без окон. Кровать с пологом, шкаф, комод, ширма, за ней умывальник. Все бы привычно, но темнота.
«Точно, под землёй сидят. Как крысы», — подумал Митя, но промолчал, сберегая зубы.
— Умывайся и переодень сорочку. Вот чистая, и жилет надень — хоть не так срамно станет, — велела торговка указывая на стул на котром висела приготовленная одежда.
Митя не спорил. Он с наслаждением смыл с себя грязь и запёкшуюся кровь, обтёр влажным полотенцем шею и руки, затем стянул порванную рубашку и надел то, что подала Лютикова. Вещи были чуть малы, но в целом подходили. Застегнув жилет, он повернулся к ней:
— Гребешка не найдётся, сударыня? — Он улыбнулся, стараясь не раздражать тюремщиков.
Лютикова фыркнула, но гребень подала. В несколько взмахов Митя привёл в порядок волосы и заозирался в поисках зеркала.
— Не рыщи, не у себя, — одёрнул его Григорий, всё это время стоявший у двери мрачнее тучи.
— Лишь глянуть на себя хотел, ничего более, — заверил его Митя — мало ли что упустил, при любом знакомстве желательно выглядеть стоящим образом, всем известно судят по одежке.
— Зеркал тут нет. Чтобы кое-кому не повадно было подглядывать, — Лютикова поправила шляпку. — Выглядишь всяко лучше, чем был. Хватит церемоний. Веди его, Гриша.