– Прознал он, что любовь – и есть самая великая сила, о которой говорила ему Яга, – села хозяйка на лавку, нить с веретена в клубок мотать, – Для того и очаровывал Ягу, чтоб она в нужный момент помогла ему. А много ль надо сердцу ретивому, что само любить желает? Пара слов, да нежный взгляд. Вот всё по задумке Гордея и вышло. Яга его с Той Стороны вытащила. Сама, может, сгинет теперь. Не догонит, стало быть. Проблем меньше.
– Как он мог?! Она спасла его от гибели, а он… Бросил её умирать!
– И такое бывает.
– А что же Яга, – вскочила с прялки девочка, да в руку хозяйки вцепилась, – Выбралась? Ведь выбралась же? Да?
Всё стояла Яга Ягишна на мосту. Одной ногой жива, другой в могиле. Боль сердце разбитое слезами горючими да кровью кипящей поливала. А на глаза ни слезинки не выступило. Горько было… Да не от смертушки лютой, что в затылок девичий дышала, а от предательства. И жить уж не хотелось, да и Той Стороне отдаваться тоже.
Опомнилась девица вскоре. Глядит – сила нечистая её глубже затягивает. Ноженьку левую обхватила, да волочёт… Волочёт… Не выбраться девице, утащат её. И хохочут, хрюкают пятачки, гогочут морды чудовищ.
Не хотела Яга сдаваться. Вся боль, вся обида, вся злость в крови вскипели, забурлили. Под ногами меч Гордея-царевича валялся. Так и не забрал он его впопыхах. Схватила девица меч булатный, вытащила из ножен, занесла над головой… Да и отрубила себе ногу до самого верху.
Кровь захлестала. Упала Яга на мост, да не вскрикнула. Хоть всё тело огнём жгло. А на сердце во сто крат больнее.
И страшно ей, и больно, и горько… И минуты последние чуются. Но не сдаётся она. Поворотилась девица на живот, да руками толкнулась, что есть силы.
Ползёт Яга по мосту. А за ней кровавая дорога тянется. Птицы мертвя́ные из тумана кричат, над головой кружатся. Ждут-пождут, когда девица последний вздох испустит. А она ползёт… Хоть мутится всё перед глазами от боли, и света белого уж не разглядеть.
Рука с обрыва соскользнула. И поняла Яга… Что у самой кромки моста лежит. Ещё чуть-чуть и свалится в огненные воды реки Смородины. Никакие перила не удержат.
Вдруг чует… Содрогнулась земля. С диким гомоном птицы разлетелись. Повеяло могильным холодом, да чёрным пеплом. Сам царь Кощей из царства своего загробного на Калинов мост ступил.
Слышит девица… Стучат по брёвнам тяжёлые, как смерть, сапоги. Шуршит дымная ткань плаща, да латы звенят, как в последний раз.
Остановился Кощей над Ягой. А она и поворотиться к нему не может. Открыла глаза… А перед ними лишь туман, да блестят внизу огненные волны.
Молчал царь Кощей. Да чего тут скажешь? Хоть и сам за ней пришел, а всё ж таки дозволил последнее дожить… Самые сладкие вдохи додышать. Но Яге теперь и дышать не мило.
– Вором он… Оказался, – не то спросила, не то сказала она.
– Ночью ко мне пришел, – услышала девица Кощеев голос, – Всё, что мог, собрал и пустился бежать. А ты его в этот мир вернула. Знать сильно любила?
– Сильно, – выдохнула Яга.
Да думала больше уж не вдохнёт, ан нет… Взметнулась снова девичья грудь.
С края моста сочились алые капли в огненные воды. Горько было и жарко… Жгуче. Да прошептал Кощей слова заветные, и стало Яге… Никак. Унялась телесная боль. Пальцы кровь-силу почуяли. Уж и не смертушка то… А что-то меж колыбелью и гробом.
Поднялась на руках Яга. Едва на спину перекинулась, да присесть смогла. О столб черный спиной облокотилась, да очи на Кощея подняла. А встать уж не в силах.
И виделись ей до боли чётко синие глаза. Кожа белая, да волосы снежные Кощеевы. Сурово он смотрел на неё… Но без укора.
– Есть у тебя выбор, красна девица.
Обнажил царь Кощей меч зачарованный, да к отрубленной ноге приставил. В миг из-под платья другая нога выросла… Да не живая, а мёртвая. Костяная.
– Иль душу мне одну возврати, что из моего царства украла. Возлюбленного своего, Гордея. Иль оставайся навеки мне служить. Души на Ту Сторону провожать.
Не отрывая очей, смотрела Яга в синие глаза неволи своей. По всему видать, не судьба ей умереть. Не сегодня, никогда.
– Гляди, девица. Не вернёшь душу, так и останешься навеки меж двумя Сторонами. Ни жива, ни мертва. Здоровой ногой по миру живых ходить – костяной в мир мертвых ступать. Торопись же. Догоняй своего возлюбленного, – сказал Кощей и исчез.
Одна одинёшенька осталась Яга на Калиновом мосту. Ни птицы не кричат. Ни речка не шумит. И тихо так… Тихо.
Долго сидела девица на мосту. Уж и кровь подсохла, в брёвна впиталась. А всё ж таки, сиди не сиди, а идти надо.
Кое-как через силу встала она на обе ноги. Живую и мёртвую. Шаг всего сделала… Упала. Мёртвой ногой тяжело ходить.
Опять поднялась. На этот раз на перила оперлась и побрела, ковыляя. Так хромала она до своего дома.
Идёт… И чует, как тело её живое дряхлеть начинает. Краса девичья увядает. Руки сильные сморщились, пальцы скрючились. Черная коса поседела да поредела. Сарафан окровавленный в лохмотья превращается. И сил всё меньше и меньше.
Постарела девица на глазах. В старуху древнюю превратилась. Да сама понимает… Плата это за прикосновение Той Стороны. За ногу костяную. И всё уж ей едино. Старухой ли, девкой ли век доживать.
Хромает Яга. Едва идёт. На бедро заваливается, ногу подволакивает. А где ступает костяная стопа, там трава мрёт, и выжженная земля остаётся.
Добрела Яга до дома своего. Глядит… А табун её любимый разбежался. По всему стало быть, Гордей-царевич разогнал его. Чтоб, коли выберется девица, догнать его не могла.
Глянула Яга на коновязь, где уздечка её любимой Лунной кобылы висела. А нет её там… С собой вор её забрал. На ней уехал.
Кобылу ту сам ветер не догонит. Но и Гордею на ней долго не усидеть. Одна Яга с ней справиться умела. Да только… Коли сумел он в седло сесть, то ей и одного прыжка хватит, чтобы весь заповедный лес перелететь. Не догнать Яге их по земле.
Вошла старушка-девица в горницу к себе. А там всё, как давеча осталось. Всё так же лежит ковш резной, из которого Гордей-царевич воду колодезную пил. Письмо батюшки его развёрнуто, да перо рядом с ним. Да только цветочек её заветный зачах. В прах обратился.
Взглянула Яга в ушат с колодезной водой. Не узнала себя. Ничего от красы прежней не осталось. Ничего от жизни прошлой не сберегла. Ни табун, ни кобылицу верную, ни любовь… Такую желанную.
Лютая злоба взяла Ягу. Осерчала она, разгневалась. Схватила ковш резной, бросила его оземь. И превратился ковш в высокую ступу. Скрутила она письмецо, да на пол швырнула. Стало письмо пестом длинным. Попалось Яге под руку перо. Кинула она его на землю, и обернулось оно помелом.
– Так и полечу догонять Гордея-царевича, – молвила она, и в ступу залезла.
Вылетела из дома – пестом погоняет, помелом следы заметает. Летит, мчится, торопится… Злоба лютая в крови кипит. Зубы старые скрипят, глаза пламенем пышут. Уж думает Яга, как убьёт вора. Своими руками умертвит. В огненных водах изжарит, и душу под ноги Кощею бросит. Да не видать над заповедным лесом родимой серебряной гривы. Ни откуда свет не льётся.
Вот уж и день угасать стал. Солнце к земле клонится, Земле-матушке кланяется. Сосны могучие спать-почивать собираются. Неймётся Яге. Всё летает, по белому свету рыщет, Гордея-царевича ищет.
И вдруг… Слышит среди сосен будто плачет кто. Да такими горючими слезами. Полетела Яга на голос. Ступу спустила, сама кое-как на землю вылезла. Идёт, хромает.
И видит… Меж дерев два пня рубленных рядышком стоят. Корни могучие да гнилые когтями в землю впиваются. На пнях мальчик сидит, четырёх лет отроду, не боле. В красной шитой рубахе, да с волосёнками как смоль черными. Под его ногами мешок закрытый валяется, а рядом яблочко золотое, надкусанное… Всего чуть-чуть.
Горькими слезами обливается мальчик. Кричит, стонет, что на весь лес слыхать.
Поняла всё Яга. Подошла к дитю. А тот пуще прежнего заливается. Оторопела Яга. Да не ведает, что ж ей теперь делать. Тут уж и злоба вся из неё вышла.
– Не плачь… Не плачь, малыш, – скрюченными пальцами провела она ему по волосам, – Не то съем тебя!
Ребятёнок тут же умолк. Уставился на Ягу большими глазюками, и смотрит так… И страшно ему, и удивительно, и любопытно.
– Неужто ты, бабушка, детей ешь?
– А как же? – старушечьими губами усмехнулась она, – Ты чай не знал? Я же Баба-Яга – костяная нога. Дитяток малых на лопату сажаю, в печке жарю и на завтрак ем. На обед добрых молодцев жую, а на ужин девицами красными заедаю.
Пуще прежнего вытаращился на неё мальчишечка. А потом как вскочит, да как заголосит:
– Ой! Не ешь меня! Не ешь меня, Бабушка Яга! – и бегом за пень прятаться.
Рассмеялась девица-старуха. Да ласки голосу добавила:
– Так уж и быть. Не буду. Ну ты… Вылезай давай.
Из-за пня одни глазёнки и показались.
– Правда не съешь?
– Правда.
Мальчонка недолго подумал, да вылез из своего нехитрого укрытия. Снова на пень сел, ножками заболтал.
– А зовут тебя как, дитятко?
– Гордей, – заулыбался мальчик.
– Гордеюшка, стало быть. А живёшь где?
– Там, в деревне на опушке. Тятя мой – кузнец, – горделиво молвил мальчонка.
Глядит на него Яга… И всё понимает. Польстился, должно быть, взрослый Гордей на яблоки молодильные. Да придумал, как их достать. Украл рубаху, да меч, да пояс, и нарёк себя царевичем. Письмецо, пади, сам написал. Всё продумал. Да вот одного не рассчитал. Что соблазн уж чересчур велик. Откусил одно молодильное яблочко, и всё… Снова ему четыре годика. Ничего не помнит дитё малое, неразумное. И на что только ему эти яблоки сдались?
