Юлия Домна – Функция: вы (страница 168)

– Вероятно, много чего.

Я вернул скальпель на поднос. Отвел край разреза. Собрался с мыслями. И, на резком выдохе, сунул руку внутрь.

Мозг сбойнул моментально. Он не знал, чему верить. Глазу, видящему окей-не-девушку, но хотя бы нечто, ограниченное физической формой, а снизу каменной, блин, плитой. Или руке, свободно ушедшей в темноту по середину плеча. Я шумно втянул носом воздух. Пахло сигаретами, каменной пылью. Я водил рукой в темноте, как в воде, и ее ничего, ничегошеньки не ограничивало. Я будто коснулся космоса…

А потом что-то коснулось меня.

Наверное, я в жизни так не орал, как в ту секунду.

– Там что-то есть!!! Господи! Что-то тронуло меня за руку!

Стефан утомленно вздохнул:

– Такое возможно.

До того я отскочил метра на три. Его возможно отодвинуло меня еще на два.

– В смысле – возможно?!

– Сосредоточься. Что бы там ни было, оно, скорее всего, безвредно.

– Скорее всего?!

Я нервно осмотрел руку. Прикосновение было странным, не холодным, не теплым, больше как плотный ветер. Но оно было – было, черт возьми.

– Я не сунусь туда, пока ты не скажешь, что́ находится внутри мертвой функции троицы.

– Что-то тоже мертвое, – ответил Стефан. – Не психуй.

Он был прав, я психовал, сердце до сих пор колотилось, как бешеное. От того, что ни фига мы здесь были не одни. И от того, что Адам ждал от меня куда больше, чем мертвое, неподвластное тлению тело.

– Оттуда же… Не может вылезти новая троица… Так?

Стефан смотрел на меня и молчал. Его холодная отчужденность напоминала, что я сам просил не мешать мне выбрать то, что я выбрал.

– Нет, – наконец молвил он, потому что я не приближался. – Не должна. Троица – гигантские массивы информации. Здесь такого нет.

– А что есть?

Он не ответил. Вместо этого обвел госпожу М. пристальным взглядом и, задержавшись на обращенном к потолку лице, молвил:

– Посмотри на меня.

Госпожа М. не шелохнулась. Но, кажется, этого и не требовалось. Кажется, они находились достаточно близко друг к другу, чтобы встретиться взглядами без лишних движений. С моего места было не различить. Зато я отлично увидел другое – как Стефан, склонившись над разрезом, погрузил внутрь руку и принялся искать сам.

– Ну что? – спрашивал я время от времени.

– Не мешай, – отвечал он еще реже.

Он искал иначе, прицельно, с изнанки ощупывая видимые границы тела.

– Откуда ты знаешь, что делать? – спросил я, наконец, вернувшись к ним.

– Раньше… – Стефан замолчал, прислушиваясь к ощущениям, – она была на правильном месте.

– Она?..

Он что-то дернул. Что-то дернулось в ответ. Уперевшись свободной рукой, он рванул на себя это что-то, и оно, извиваясь, вырвалось на свет, и я увидел бордовое закостенелое соцветие с отверстиями, похожее на сухой лотос. Стефан держал его, как змею, под голову, за длинную перекрученную жилу. Его рука дрожала от ее попыток вернуться обратно в темноту.

– Коронарная артерия, – сказал Стефан.

– Обалдеть… – выдохнул я.

Не только из-за общей картинки, но и щепоти света в одном из отверстий. Это была она. Без сомнений. Причина моих дежа антандю. Ради чего воскрес он. Что почти убило Хольда. Что могло спасать людей, делая из них функции госпожи-старшего-председателя. Что искажало тех, кто хотел того же. На кончике бенгальского огня, как полярная звезда, снятая с неба…

Это была искра.

Стефан вытащил ее из соцветия и отпустил жилу. Шипя и извиваясь, та втянулась в госпожу М. Искра тоже мгновенно исчезла – в его сомкнутой ладони.

– Что теперь? – промолвил я.

Он склонил голову знакомым Ариадниным проворотом – прислушиваясь. Я мог бы подумать, что он пытался уйти от ответа на мой вопрос, если бы ему в принципе было до меня какое-то дело.

– Слышишь?

Я мотнул головой.

– Похоже на птиц, – добавил Стефан.

И когда он сказал, я тоже услышал это. Крылья и воздух. Свист маховых перьев. Они приближаются, успел подумать я. А сказать – не успел. Из вскрытой груди госпожи М. взметнулся ярко-красный столб света.

Мы отшатнулись. Свет достиг потолка и рассыпался на отдельные пучки. Я сощурился, вглядываясь. Это правда были птицы. Полупрозрачные, будто голограммы, похожие на крупных почтовых голубей. Они метались под потолком, пронзительно крича, пикировали вниз, врезаясь в леса и колонны, и, разбиваясь о них со звуком, напоминавшим треск электричества, сыпались на пол всполохами красного света.

Стефан что-то сказал. Как мне показалось, на латыни. Затем повысил голос:

– Это вымерший вид попугаев!

Заслоняясь от них рукой, я посмотрел на госпожу М. Из раскрытой груди выталкивала себя огромная, подергивающаяся контуром голографическая змея. Стефан тоже заметил ее, схватил с подноса зажим и вонзил в голову. Змея рассыпалась. Красные блики завихрились над плитой. Стефан метнулся куда-то в сторону, а вернулся с катушкой скотча.

– Помоги! – Он приподнял госпожу М.

Я перехватил ее и сгреб в кулак блузку, когда, заклеив разрез вдоль, он принялся обматывать все тело скотчем. Попугаи метались, разбиваясь, со страшной неистовостью. Красный свет сыпался нам на головы. Израсходовав катушку, Стефан отступил. Туловище госпожи М. стало похоже на плотно запакованный манекен. Но, кажется, больше ничто не пыталось вырваться из него наружу.

– Так, – я втянул носом воздух. – А это что такое?

– Я же сказал, – выдохнул Стефан. – Что-то мертвое.

Мне было почти приятно, что его голос растрескался так же, как и мой. Он на ощупь отложил катушку, оперся на плиту и, вновь прислушавшись – пара-тройка попугаев еще металась где-то за лесами – громко сказал:

– Рано.

Я посмотрел на, затем за него. Стоя в воротах – все такая же, в красном, в Русалке, – Нимау топтала осколки света, как выкатившиеся из костра угли.

– Иду на хтонь, – хмыкнула она.

Стефан обернулся:

– Остальные пусть подождут снаружи.

Переводя взгляд с него на нее и обратно, я вдруг со смутной тревогой пожалел, что перешел за алтарную плиту, как он попросил. Теперь я был дальше всех от выхода.

– Что теперь? – повторил я. – Когда все искры у тебя.

– Я мог бы исполнить их волю, – сказал Стефан. – Если бы хотел того же.

– То есть… Ты знаешь, какой у искр предикат? Знал все это время?

– Все это время? – эхом вторил он. – Для нас с тобой речь о колоссально различных периодах.

Стефан вернулся к госпоже М., свел края блузки и принялся методично застегивать ее.

– Искры – результат декомпозиции. Декомпозиция – производная убийства. Убийства, – с нажимом повторил он, продевая очередную пуговицу, – живого разумного существа. Со своими чаяниями, реакциями и, без сомнений, планами на будущее. Чего оно могло хотеть за мгновение до гибели?

Я растерянно следил за его пальцами, за исчезающим в ткани блеском скотча.

– Не умирать?

Стефан издал звук, тот самый звук из прошлого, на который не имел выражения лица. Сейчас, чужого – тем более.