Юлия Деулина – Вороньи сказы. Книга первая (страница 8)

– Имя у тебя… странное такое. Кто ж ребёнка своего так назвать не побоится? Навий дар. Или ты сам себе такое взял, как колдуны делают? По-другому тебя от рождения звали? – щебетала я, пока передышка у нас, хлеб водой запивала, а он поглядел на меня так пристально, что я чуть не подавилась, и говорит негромко:

– Нет. Имя у меня от рождения такое. Только не навий я дар, а дар наве.

– Тебя мертвячке отдали? – не поняла я сразу.

– Родила меня нава. Только тайна это, тебе скажу, потому что знаю, что во зло её не используешь.

Подсел ко мне на ствол поваленной берёзки и зашептал на ухо, да так близко, что волосы его мне щёку щекочут.

– Сын Моривы-смерти я. Потому ей и помогаю. Ты бы если её видала хоть разок – сразу бы всё поняла, она днём прекрасней всех лучезарниц вместе взятых, а ночью у неё пол лица – кость. Силы мне колдовские от неё достались, поэтому души меня слушают, за дудочкой моей идут.

У меня хлеб поперёк горла встал, насилу проглотила. Гляжу на него, напряглась вся, а сама прочитать не могу, пятнами божьи буквы плывут, слова в копилочку не ложатся. А он улыбается, как будто довольный, что такой секрет мне открыл.

– Так значит, полюбила Морива кого-то? – я уж не сразу нашлась, что сказать. – А можно ей так? Светл с Тёмном не прогневаются?

Улыбка у Наведара совсем недобрая стала, я отшатнулась даже, проговорила быстро:

– Да жутко это. Ведь если Морива кого полюбит, ей потом душеньку его всё одно забирать. Горько!

– Отец мой душеньку Мориве не отдаст, да и не помрёт просто так.

– А кто отец твой?

– Это вторая тайна. За неё плату попрошу.

Ну вот, думаю, доспрашивалась, придётся шею подставлять, тайну-то вызнать жуть как хочется, небось, никто такую не знает.

– Пообещай, что со мною год проведёшь, каждый день вместе.

На кровь я готова была, а такого забоялась. Так-то я не каждый день Наведара звала, потому как после учений его голова у меня трещала, и сил не было, тяжко дудочка колдовская мне давалась. Ну это я так думала. А тут будто шепнул мне кто в голове (уж надеюсь, не Тёмн, а Светл) – не соглашайся, мол, вдруг это он из тебя силы тянет. А он и правда после учений наших весел был, а меня будто волк жевал.

– Страшная, видно, та тайна. Ты не злись на меня, Наведар, я к тебе и так приходить буду учиться. Но с тобою рядом тяжко, видно, потому, что простой я человек, а ты Моривин сын, боюсь, что не сдюжу год-то рядом.

Он тогда погрустнел сразу весь, и ещё тише говорит:

– А я боюсь, что не придёшь, один останусь.

Руку мою взял – и целует! А губы у него тёплые, человечьи. Я тогда и смутилась, и напугалась (не очень-то ко мне до того мужики липли, только ежели тати на дороге), и Тёмн ещё знает сколько чувств во мне переборолось. Подскочила с берёзки, аж свирельку выронила.

А он глядит грустно.

– Извини, – говорит. – Хочешь, так тайну расскажу?

– Может, и не надо мне её знать, – говорю, а уж голос дрожит.

– Может, и не надо, – кивнул тогда, свирельку подобрал, мне протянул.

А сам поклонился, и в лес пошёл. Только я моргнула – пропал в солнечном блике меж листвы золотой. Ой я и перепугалась тогда, а вдруг не отзовётся больше на песенку! Но не того боялась, глупая. Отозвался, как следующий раз позвать решилась.

Так и не сызнала, кто у Наведара отец, но думки у меня про это – одна другой страшнее.

Побоялась я парочку дней, и опять позвала учителя своего, снова стали играть да говорить. Он будто бы и не помнил про отказ мой, такой же весёлый, взгляда дурного не кинет. Мелодий он уйму знал, а если которую не знал, выдумать мог на ходу. Хочешь – песенка, чтоб не видел тебя никто, а хочешь – наоборот, чтоб нравиться всем, взгляды притягивать. Или чтобы огоньки-души за тобой шли, чтоб нечисть разбегалась – всего уж и не перечислишь, что он дудеть умел. Даже такую песенку мне придумал баловства ради, чтобы волосы сами собой в косу заплетались. Играешь, а они как змейки по плечам ползут да перевиваются, и коса тугая такая выходит, нигде волоса не торчит – загляденье!

Тяжелей всего мне мелодия далась, что душеньку за собой зовёт.

– Хочешь, – говорит мне Наведар, – научу тебя огоньки звать?

Я от Наведара уйти скоро собиралась. Хоть осень и тепла была, что шёрстка у Огнеуха, а всё ж последние дни осенние шли. Пока мы меж деревнями бродили, я себе домик нашла у двух старичков в деревне Сохне под городом Лесоречьем (это всё в Игривском княжестве, ближе к Угольскому уже), так не к ним же Наведара звать. Думала, придумать не могла, как ему сказать, а ну осерчает! Он хоть речь про то, чтоб с ним на год остаться, и не заводил больше, а всё что-то грызло меня. Как не погляди на него – хороший он парень, даром, что нечисть. То ягод лесных принесёт – крупных, сочных, то яблочек диких, но сладких. Уж больше за руки меня не хватал, а всё видно – льнёт. Под подол ни разу не лез и вообще не неволил ни к чему, мол, хочешь – приходи, а не хочешь, устала аль ещё чего – не приходи. Вроде даже сил от меня убывать меньше стало, а на душе всё одно тревога. Говорю ему тогда:

– Ну уж если огоньки зачаровывать научишь – это я у тебя всему выучусь, пожалуй!

Посмотрел на меня, улыбнулся. Но вижу, что намёк-то уловил.

– Не всему! Ещё я песню знаю, которая двери в Дрёму открывает, но этому учиться долго, сразу не выйдет.

– Да ну, в Дрёму? Там только сны людские гуляют, и не каждый колдун туда даже заглянуть может, а ты говоришь – дверь!

А он знай, улыбается, мол, вот такой уж я.

Про Дрёму мне страсть как интересно стало, но и про огоньки узнать хотела.

– Эх, давай уж про огоньки. Жалко их, бедных. Если встречу где в болоте или в лесу много, буду знать, как к дорогам вывести.

И стал он меня мелодии этой учить. Я несколько дней старалась, пока вышло! Он когда первый-то раз заиграл, к нам скоро огонёчек красный из леса приплыл по туману, будто ладья рийнская, качаясь. Мы его потом к дороге вывели, оставили Мориву ждать. А мелодия эта до того тревожная, кажется, что и твоя душенька за ней плыть хочет. Вот это-то сложней всего было – играешь, а на тебя тоска такая накатывает, и ноет в груди. Насилу справилась я с этим чувством. Но, думаю, часто такое играть либо привыкнешь, либо умом тронешься. Сама огоньки звать стала – отзывались! Ещё я некоторых из леса вывела, не очень-то нечисти пугаясь. С Наведаром рядом казалось, что и кощей не пристанет, а лють какую и вообще самим охотить можно.

В общем, научилась я мелодию эту ладно играть, а Наведар мне говорит:

– Есть ещё одна. Чтоб души живых звать. Покажу тебе, ты только не пугайся, я осторожно.

Я пока решала, что сказать (и жутковато мне стало, и любопытно, ну как всегда у меня), он уж и играть начал. Я-то думала та мелодия тоскливая да тянущая. А вот нет! Будто руку кто ледяную мне в грудь опустил, рядом с сердцем заскрёб… А потом в глазах потемнело, так меня дёрнуло! И вижу уже, Наведар меня на руках держит – только со стороны вижу, будто путник какой случайный. Лежу я, глаза закрыты, бледная – ну чисто нава. Только будто бы дышу… На руки гляжу – на те, что при мне, а не у тела моего – а они полупрозрачные и дымные такие, как туман с болота. И вся я такая дымная. А в груди огонёчек горит белый с голубым ободком. Тут я перепугалась уж не на шутку – морокой меня сделал!

– Не бойся, Врана, вот тело твоё, когда захочешь – ты в него опустись – и вновь человеком будешь. Оно не скоро без души помрёт, будет лежать как в непробудном сне… Ах, какая душенька у тебя необычная, красивая! Не видел я таких. Дай, полюбуюсь…

Я со страхом тогда не сразу справилась. Но как справилась, стала я парить над землёю, со всех сторон себя разглядывать – как есть, морока. Душа заблудившаяся. А Наведар на пенёчке сидит, тело моё держит – осторожно так, бережно и на огонёчек глядит, а я отблеск его в глазах Наведара вижу… В общем, перепугалась опять, толком морокой и не побыла, только подумала, что хочу обратно в тело своё, к нему поплыла, опускаться стала. Огонёчек груди живой коснулся, и всё на место встало, и вот лежу я уже на руках у Наведара, холодею.

– Вот так можно из человека душу вызвать.

Говорит и целует меня в лоб, в щеки, в губы! Глаза прикрыл, лицо блаженное. Мне бы заклятием его каким приложить, а из головы все слова тут же пропали, и дёрнуться не могу, сил никаких. Зажмурилась, начала лопотать слова обережные, а они сыплются, как листья осенние, крошатся. Вдалеке чумка закричала надрывно, и вороны взвились в небо, закружили, загалдели.

Думала, что всю-всю жизнь из меня выпьет Наведар, но чувствую —отпускает. Только проморгалась – никого нет вокруг, а я лежу на мхе в траве, и рядом моя свирелька валяется. Лицо горит, а тело холодеет, будто к кольям ледяным, что в Тёмновом царстве, прислонилась. А в груди стонет, томится душенька.

Больше я Наведара не позову, Светл видит, не позову. До сих пор душа болит, кошмары снятся и тоска такая накатывает, хоть волком вой. Получается, цена такая за знания колдовские, что не каждому ведомы. Что же дальше на моём пути случится? Хорошо хоть, первый снег начался, зиму отдохну без научения.

Как девушка Весна Князю Омутов сердце отдала

Поселилась я у Василёны и Лета. Мальчишки их давненько уж дома не жили, все в княжьей дружине, а единственная дочь по большой любви с бродячим лютым ушла. Вот так и вышло, что места в избе много, а всё пустое. Хорошие они люди оказались, а меня приняли, как доченьку родную, от платы отказывались, я уж еле умолила чуточку лунек с меня взять.