Юлия Деулина – Вороньи сказы. Книга первая (страница 10)

– Ты, Князь Гадючий, позабыл, кто тебя княжить посадил. Делай, как велю!

А князь ему в ответ:

– Ты, Тёмн, налепил гадов-то, да распустил, и уж не знал, не ведал, что у них и как. Не следил. А я знаю их лучше тебя, знаю как мне с княжением своим быть и сам.

Ну, возомнился Князь Гадючий, в общем. Усмехнулся тогда Тёмн да говорит:

– Ну раз так, раз ты лучше меня с гадами управляешься, то жалую тебе над Трёхглавом моим попечительство. Будешь ему указывать, как души людские изводить в царстве моём. А коли не управишься за три дня – накажу тебя, Князь, да так, что пожалеешь.

– Управлюсь, – князь ему смеётся. – Что мне твой Трёхглав – змея большая!

А Тёмн совсем недобро смотрит, зовёт Трёхглава. Тулово у него змеиное, огромадное, чернее ночи безлунной, пастью дружину заглотить может, а пасти целых три. Спереди-то у него лапы с когтями длинными да острыми, саму землю вспарывают, где идёт, а сзади хвост змеиный в тысячу колец заворачивается.

Стал ему Князь Гадючий командовать, а Трёхглав не слушается, да норовит Князя растоптать. Успокоит Князь одну голову, зачарует пением, к другой пока идёт – а та первая уж и очнулась, и давай зубами клацать. Намаялся Князь. Брат его жалеет, помощь предлагает, а тот всё гордится:

– Сам справлюсь!

Так три дня-то и пролетели. Вызывает Тёмн к себе Гадючьего Князя, а тот, хоть искусан весь да истоптан, всё равно взгляд на него вскидывает, но сказать нечего, не управился.

– Как по уговору, Князь Гадючий. Не справился ты с Трёхглавом, держи наказание моё: будет яд твой тебя самого жечь… Если не склонишься предо мной да не признаешь, что я хозяин твой.

Только сказал, Гадючьего Князя перекрутило всего, закричал страшно так, что навов подземных всех распугал, а на колени всё равно не упал, держится, только бы спину пред Тёмном не согнуть.

– Ну как хочешь, – махнул Тёмн рукою.

А у Ужьего Князя за брата сердце болит. Поднялся он в светла-навь, поклонился Светлу-батюшке, рассказал, как всё есть, да испросил водицы живой из рек, что по Светловым садам текут, в чашу набрать, чтоб брата напоить да исцелить. Светлу радостно от того, что брат за брата вступается, разрешил водицы набрать. Да только спустился Ужий Князь вниз, а тут его уже и Тёмн ждёт – прознал откуда-то.

– Тебе, гляжу, за брата горестно, – говорит. – Так раздели долю его.

И тут Ужьего Князя тоже скрутило-перевертело, так, что воду всю из чаши и разлил. Яд его собственный жечь стал.

Тогда только Гадючий Князь на поклон к Тёмну и пришёл, и говорит:

– Проклятье отыми от брата моего, он тебе верно служил и не перечил. Ты-то со своим братом с рождения не в ладах, не понять тебе, что такое любовь братская, на что способна.

Кланяется Князь, а в словах – ни капли почтения-то. Тогда Тёмн разозлился вправду. Говорит ему, а голос такой, что мороз по земле бежит:

– Отыму я у брата твоего весь яд его, чтобы не жёг. Только деть мне его некуда, в землю не пустить, в реки не вылить – со Светлом у меня уговор. Придётся тебе всё забрать. Станет брат твой без яда, зато жечь его не будет. А тебя за двоих выжжет.

Думал Тёмн, что откажется Гадючий Князь, хотел показать ему, что нету у них любви-то братской. Сильно больно его слова княжьи задели про братьев-то. А Гадючий Князь и говорит:

– Делай так, Тёмн.

Тёмн совсем взбеленился, отъял весь яд Ужьего Князя, Гадючьему отдал. Думал, помрёт тот в муках. А он, вон, до сих пор по белу свету ходит, только нутро ему всё выжгло да глаза. Вот с тех пор-то Гадючий Князь и взглядом убить может, и гадюки такие ядовитые, а ужи вовсе без яду, как и Князь их. А Тёмн до сих пор на Гадючьего Князя злится, да думает, как бы ему ещё насолить. Но и Гадючий Князь в долгу не остаётся, хоть на поклон к Тёмну ходит, а всё втихую от него дела свои делает.

Как я повстречала Фёргсварда и про первых оборотней

Зима та, что я у Василёны и Лета жила, холодная выдалась, трескучая. Намаялись мы, тут от меня толку не было ни капельки – не могу огонь сильнее разжечь, не могу человеку теплее сделать. Вот наоборот – сколько угодно, Тёмновой-то силой. Из дома носу не казали да поближе к печи спали.

А одна ночь такой холодной случилась, что казалось, будто по снегу там лошадь Моривы копытами переступает. Сидим мы, слушаем трески-то эти, да вдруг как начнёт кто-то в ставни бухать.

– Ну всё, – Василёна говорит. – Видать пора нам с Летом, сама пришла!

– Да что ты, баб Василён! Не померли вы ещё, а Морива за живыми не ходит, – говорю и тут же спрашиваю. – Кто там?

А из-за окна хрип:

– Пустите, люди добрые…

Голос незнакомый, не суседский. Мы переглянулись – страшно, я ещё лешек вспомнила, что голос человечий подделать могут… Но всё ж, а если правда человеку помощь нужна?

Спрыгнула я с печи, пока в сени иду, кричу:

– Я открою, а ты смотри, коли со злом – так я невеста Тёмнова!

А оттуда опять хрип:

– Не… Не со злом.

Двери распахиваю, а он мне прямо под ноги валится. Здоровенный мужик, волосы серебряные. Да смотрю – голышом почти, только плащ с опушкою на нём. Я лучинкою-то свечу, а пол в крови!

– Ну мужик! – только и выдохнуть смогла.

– Кровь… След за мною. Придут по нему.

Гляжу на улицу – правда пятна на снегу под лунным светом серебрятся.

– Василёна, Лет, помогите мужику, – кричу, – я сейчас!

А к нему склоняюсь, самой страшно, а пугаю:

– Если что со стариками мне сотворишь, я тебя до Тёмна провожу!

Мазнула по крови ладонью, кожушок свой схватила – и прямо на мороз бросилась. Крови порядочно накапано, но я снегу взяла, с кровью перемешала, и зашептала заговор, чтоб снег кровь-то всю припрятал. Я ещё с хитростью так, мол, для тварей Тёмновых, для нечисти стараюсь, пусть поглубже в землю уйдёт – там хворунов накормит. И бегу, всю кровь прогоняю, а след до леса и глубже. На край стала, и давай пуще прежнего заговаривать, чтоб заговор мой подальше покатился, чтобы всю кровь смыл. У самой в ушах сердце стучит, а слышу сквозь стук голос будто из-под земли да холоднее ночи: «Моя…» Только глаза опустила, пригляделась, а под ногами волчьи следы!

Я скорее домой. Только и думаю, как бы беды не вышло… Но ничего, старички мои нетронуты, кое-как с мужиком управились, поближе к печи его подтащили. Я кровь из сеней прогнала, дверь на все засовы заперла, только потом уж выдохнула.

Мужик лежит, хрипит, да ясно от чего – грудь у него вся исколота, живот исколот – не жилец по всему. Коли б человеком был.

– Василёна, Лет, вы не бойтесь, воды мне тёплой принесите, ветоши. Не зовите никого.

Они перепуганы, не понимают ничего, но делают. Покуда они с водою возились, я к самому его уху наклонилась и говорю, про себя Светлу молясь, чтоб голос не дрогнул:

– Ты, волк, сразу думай: али не тронешь никого, али я тебе сейчас гвоздь золотой в глаз вгоню – и дело с концом.

Гвоздя золотого у меня, конечно, не было.

Смеётся через хрип:

– Невеста… Даю тебе слово колдовское, что не трону людей в деревне.

Чувствую я, что колдовство творится, я уж подскочила, а оборотень спокойный, не шевельнулся. Вижу, буквы божьи замельтешили над нами, и в уговор сложились.

– Это чего? – спрашиваю.

– Так уговор колдовской, – удивляется. – Иль ты мне на слово уверовала? Нет, я бы из без договора никого не тронул, но решил, что тебе так покойнее, чем гвоздём стращать. Коль нарушить решу – и так помру, без всяких гвоздей.

Я про такое и не думала, а ведь и правда – колдовское слово мир слышит, и Тёмн со Светлом вечно уговоры заключают, а чего бы и колдунам так не уметь. Я уж промолчала, чтоб за умную сойти, а оборотень улыбается – понял, что малоучка я.

– Больно очень, – говорит. – Раны золотые.

– Терпи, – отвечаю. – У меня, может, и получится твои раны заговорить. Человечьи не смогу, а твои смогу.

– Судьба, значит, – и смеётся всё, хоть кровь со рта течёт. – Фёргсвард меня звать, Светлов Меч по-рувски.

– Хорош Светлов меч… А я – Врана.

– А я уж доверился тебе…

– Потому что волосы у меня вранового цвета! – прикрикнула даже на него, а самой смешно и страшно. – Ты поверь, гвоздь, ежели что, воткну!

– Нету у тебя гвоздя-то.

– Был бы – не забоялась и воткнуть!

Спорить даже не стала, не очень-то Фёргсвард гвоздя этого страшился. Да ещё и кошки проснулись поглядеть, что за шум, сели кто куда, и на печь, и на лавку, а всё за оборотнем внимательно глядят. Но не воют, не кидаются на него.

– Смотри, Врана, даже кошки не в тревоге, – кивает. – От того, что чуют – не со злом я. Иначе бы изукрасили мне лик коготочками. Кошка – умный зверь, кошке верь!