Юлия Деулина – Вороньи сказы. Книга первая (страница 7)
И кланяюсь ему в ноги.
– Ну будет тебе! Ты тут доброе дело сделала, души томящиеся спасла, это мне тебе кланяться надо. Пойдём, Врана, провожу до дороги, да и души выведу.
Достал он дудочку из-за пояса, чёрную, будто костяную, как руки его, поднёс к губам – и полилась мелодия звенящая да манящая. Огоньки тут же за нами двинулись, покачиваясь.
Он всё играл шёл, а я уж молчала с расспросами-то, потому как делом он занят. Вывел к дороге, подальше от деревни, тут и огоньки в травку сели.
– Заберёт их Морива к рассвету, всех развезёт по нави – кого в светлу, кого в темну… А тебе, Врана, доброго пути!
– Стой, – говорю. – Ничегошеньки про тебя я и не сызнала!
А он мне улыбается.
– Ну раз больше не боишься, хочешь, погуляем с тобой как-нибудь под солнышком, я под солнышком краше. Пойдёшь утром из деревни, возьми дудочку и наиграй вот…
И сыграл простенькую такую мелодию. Я легко её повторила. И успокоилась как-то: ну раз под солнышком, так всё не так жутко. А он поклонился мне – и в туман нырнул болотный, только я его и видела.
Всё любопытство моё, как верх берёт – так и нету во мне страха. Ну ладно, думаю, сразу не съел, так, может, зря Хлад жути нагонял. Нагадал он что ли, что я Пастуха встречу? Всё думаю, чего речь про него вообще завёл. Если нагадал – так гадание на будущее, какой бы ты колдун знаткий ни был, это ученье неточное. Это как глядеть на страницы ещё не написанные, по былому додумать можно, что будет, но может и по-другому выйти. Другое дело на уже написанное в Уложении гадать, это вот точно, да только когда Хлад про Пастуха речь завёл, я даже и не знала, что в Сорках окажусь. Углядел он там в моей судьбе что-то смутное, вот и распереживался. А я всё же попробую, не каждый день с таким нечистым-то встречаешься, надо знания хватать, пока дают.
Как и чему Пастух меня учил
Села писать, а сердце всё колотится и руки трясутся. Но попробую толком рассказать, что недели последние со мною творилось, уж запомнила так ярко, что вовек не забуду и без книги.
Встретилась я с Наведаром поутру. Не соврал он, под солнышком Пастух ровно что княжич какой, глаза необычные, разноцветные, один зелёный, а тот, что огнём ночью горел – синий, как у сверведа. А руки не костяные вовсе, тёплые, людские. Красен, другого и не скажешь про него. Уж я перья-то распустила, будто птица-паулин, сама вид делала, что и не нравится он мне, что меня колдовство заботит да истории его, а всё смотрю исподтишка – улыбается али нет. И думать забыла, что нечисть передо мною.
Проводил он меня от одной деревни к другой, говорили о всяком – и про колдовство, и про жизнь нашу, на дудочке мне играл.
Я и спросила у него:
– А чего ты Пастухом зовёшься? Я слышала, что ты большой силы…
– А кто же я, как не Пастух?
– Князь…
Внимательно он на меня так глянул.
– Только ежели над дудками. Над душами Морива княжит.
И сразу-то давай меня пуще прежнего про жизнь расспрашивать, да про невестину долю. Очень уж его волновало, люба ли я Тёмну.
– Ну тоже ты, Наведар! Откуда мне знать, раз я его не встречала, слава Светлу, ни разу.
– Не пропустишь такое. Коли ты умная, нечисти помогаешь или людям вредишь – обратит на тебя внимание всенепременно. Слышать шёпот его начнёшь, в зеркалах видеть его лик, подарки дарить будет. Ну и колдовать поможет, коль что.
Сердечко прямо и застыло – колдовала именем Тёмна-то.
– Я, конечно, умная да умелая, но всё больше людям помогаю. Не интересна ему, небось, такая невеста.
– Хорошо, если так! А то будет соблазн к нему обратиться за помощью, а помощь у него, всем ведомо, с горчинкой. Ты лучше, даже если совсем худо, даже если Князь Омутов какой к тебе явится, Тёмна не моли, сама спасайся.
– Думаешь, сильно я его рассердила, Князя Омутов-то?
– Сильно, – и кивает, и вздыхает. – Ему там, видать, кто-то кровью людской дань платил, а ты всё нарушила.
Ну приуныла я тогда, конечно.
– Может, Светла о заступничестве попросить?
– Толку меньше, чем от Тёмна. Давай я тебя лучше песенкам поучу разным, глядишь, помогут.
У меня подозрения в душе зашевелились змейками сперва, и тут же как громом поразило – ну нечисть же Наведар, а не пастушок простой. Я ему осторожно в ответ:
– Ты не обижайся, Наведар, очень мне про тебя интересно, и про игру на свирельке тоже, но всякое я слышала…
Он погрустнел весь с ходу, вздохнул:
– Понимаю, навий сын я, а ты – человечья дочь. Тебе меня опасаться Светлом от рождения нашёптано, не извиняйся за божьи ссоры. Думаешь, беда с тобой случится от того, что со мной водиться станешь. Может такое статься, я по правую руку от Моривы хожу. Но сам я зла в сердце не держу на людей, не Тёмн. Грустно мне, одиноко, вот и ищу с кем поговорить.
Я растерялась, а он будто всё чует:
– Ну да ладно, не беда! Песенку мою ты знаешь, если вдруг надумаешь на свирельке играть поучиться – позови.
– Хорошо, – говорю.
Вот довёл он меня тогда до деревни, и пропал. Я выдохнула сперва – ну пронесло, вроде. Денёчки побежали, а я, работу делая, нет-нет, да подумаю: а хорошо бы заклятьям свирельным научиться. Вообще-то я даже не знаю, как лють засыпить, хоть свирелька и есть: просто ли на ней играть или вдруг особая песенка есть… Собралась, в общем, через недельку. Только решила, что сразу заплачу, как нечисти: порезала себя да набрала крови в бутылочку. Ну и пошла ночью дудеть его песенку, чтобы обликом красивым не обманываться.
Наведар явился из дымки, кланяемся друг другу:
– Здравствуй, Наведар! Решила я у тебя всё же поучиться на свирельке играть. Вот, возьми от меня плату наперёд.
И бутыль ему протягиваю.
– И ты здравствуй, Врана… Какую же плату… А, ясно. Решила, что со мною, как с нечистью надо.
И голос такой у него грустный-грустный, и смотрит на меня – глаз огнём горит.
– Что ж, возьму твою плату, но только потому, что в тебя обратно её уж не залить! Бледная-то какая, ой зря.
– Нет, я честь по чести хочу.
А сама и правда на ногах не очень держусь – голова кружится. Усадил меня Наведар на пень, сам напротив сел на кочку. Я в лес подальше зашла, чтобы людей не напугать, да сама что-то забоялась – меня-то тоже никто не услышит. Но так себе решила, если будет Наведар меня убивать, прямо сразу Тёмна позову. А он ничего, бутылочку за спину убрал, а дудочку из рукава достал.
– Ты, главное, каждый день мне такие подарочки не носи, а то Морива за тобой раньше времени прискачет, – и улыбнулся, жутковато с глазом огненным-то.
– Хорошо, – киваю. – Я, знаешь, свирельку завела от люти, а вот думаю: не нужна ли мелодия особая для того, чтоб засыпить её?
Наведар призадумался:
– Так… Особая не нужна, но знаю я мелодию, которая не только лють, от которой это Светлово спасение, усыпит, но и вообще любого, прямо всех вокруг. Только дай сперва зачарую тебя другой мелодией, чтобы ты не уснула. Её вот тоже поучить можем.
Понеслась мелодия над лесом – тихая, будто ветерок в траве шуршит, а после как будто то ли затихла, то ли вправду с ветром слилась.
– Готово, а теперь слушай и вон на птичек смотри. О, белка, гляди! Сейчас мы её тоже зацепим.
Другая мелодия полилась, чисто колыбельная, тягучая, я аж зазевала во весь рот.
Гляжу, птички, что на ветвях были, там умолкли, а некоторые и попадали! Белка на ветке клубком свернулась.
– Вот, спят, маленькие. Но она и человека возьмёт, и нечисть.
– Чуднó! Как так выходит? Ты слов не говоришь, как мир понимает, чего ты хочешь?
– Так слово, это что? Это звук. Умеют же колдуны по-змеиному колдовать, по-ветряному, только лишь звуками, вот и я так.
Я как с кем знатким говорю, так чуть не порвусь. Скажет чего, ему само собой, а меня от вопросов распирает сразу: как по-змеиному, как по-ветряному.
– А как…
– Ежели что, я так не умею, только дудочкой. Речь змей да ветров учить надо, это в Степь, верно, идти. Там точно колдуны такие есть. Давай я лучше покажу, как дудочку держать. Если не боишься!
– Не боюсь я ничего.
Присела обратно, смущённая. Он мне всё показал – как пальцы ставить и как дуть, к утру я уже песенку эту выучила. Распрощались с ним, уговорившись, что он меня может и другим мелодиям научить. Я специально притаилась за берёзками, хотела посмотреть, что Наведар с кровью делать будет – сразу выпьет или унесёт с собой. А он взял бутыль да вылил всю кровь под дерево, зашептал, а корни её впитали.
Странно это, конечно, было, что нечисть крови не жаждет, прислушалась я к себе – ничего плохого не почуяла. Ну и успокоилась. А зря.
Как поутихли мои тревоги, стала я всё-таки днём с Наведаром видеться: и теплее, и светлее, и веселее. Проверить его, всё ж, решила: как он просил, не стала больше плату кровью приносить и следила, не смотрит ли на шею мою. Он как заметит, что я исподлобья кошусь – смеётся. Но крови не просил, и ни разу на меня не кинулся, даже жадно не глянул. Я и послабилась. Учения его слушаю, сама повторяю, а между говорим с ним о всяком. Решилась я его спросить: