Юлия Четвергова – Фиктивные. Моя по контракту (1 книга) (страница 49)

Морозов тут же мрачнеет. На его лице появляется выражение, не поддающееся описанию. Это и злость, и сожаление, и вина, и досада.

И… стыд?

— Именно поэтому ты будешь спать здесь. Рядом со мной, — отрезает он, кивая на постель.

Рядом с ним?

Мозг услужливо подкидывает воспоминания о том, что было между нами на треке, и огромная кровать вдруг начинает казаться слишком узкой для нас двоих.

Ну уж нет!

Даже несмотря на то, что Морозов ранен, он всё равно источает опасность. Инстинкт самосохранения, женская интуиция — называйте, как хотите. Но внутри всё содрогается и трепещет одновременно, стоит просто представить, что мы лежим в одной постели.

Попавший в капкан хищник лишается возможности передвижения, но не зубов. Ослабишь бдительность, и он цапнет тебя в любой момент.

Чтобы скрыть смущение, бурчу первое, что приходит в голову:

— Я тебе не Кербер.

— Это точно. С ним намного проще договориться, — хмыкает Егор.

Я собираюсь ответить что-то вроде:

«Вот с ним бы тогда и подписывал договор».

Но силы вдруг разом покидают меня. И даже простые перепалки кажутся непосильным грузом.

А ведь Егору ещё хуже…

Как он до сих пор держится?

Я хмуро изучаю парня. Но вопреки словам и натянутой ухмылке в необъятной синеве его глаз нет привычного вызова или насмешки. Там лишь бесконечная усталость и боль.

Оставить Егора в таком состоянии одного будет слишком жестоко.

Особенно после того, как он заслонил меня собой…

— Чёрт с тобой, ладно! — набрав полную грудь воздуха, выпаливаю я. А новая, незнакомая мне София ликует где-то глубоко внутри.

Похоже, раздвоение личности заразно.

Ну, а чего ты хотела? С кем поведёшься…

— Я останусь, но только чтобы подать воды, если что, — добавляю поспешно.

Он лукаво щурится и понятливо кивает:

— Безусловно, — в уголках его губ, наконец, появляется что-то, отдалённо напоминающее улыбку.

Настоящую.

Не язвительную, не холодную, не циничную. Благодарную.

Подойдя к окну, задёргиваю плотные шторы «блэкаут» и комната погружается в полумрак. Иду к противоположной стороне кровати, чувствуя, как сердце пытается выпрыгнуть из груди.

Почему такой простой жест — лечь рядом — кажется куда более интимным, чем то, чем мы занимались в небольшой комнатушке Аида?

Чёрт возьми, София, это глупо и нелепо!

Ведёшь себя, как кисейная барышня из любовных романов!

Обойдя кровать, устраиваюсь на самом краю, стараясь занять как можно меньше места. Поворачиваюсь к Егору спиной и каждый, даже едва слышный, звук в комнате становится оглушительным. Позвоночник зудит от ощущения чужого присутствия. Дыхание парня неровное и тяжёлое.

Он не спит.

И буквально через секунду, словно в подтверждение моим мыслям, Егор начинает ёрзать.

Органы скручиваются в узел. Я резко зажмуриваю глаза. Превращаюсь в натянутую струну. В оголённый нерв. Замираю, чего-то ожидая.

Егор осторожно, будто боясь спугнуть, протягивает руку. Но его пальцы так не касаются меня. Они останавливаются в сантиметре от моей спины. Я чувствую исходящее от них тепло, внутренне сжимаясь. Испытывая трепет, похожий на тех самых бабочек, о которых пишут в любовных романах.

— Сонь, — моё имя срывается с его губ хриплым интимным шёпотом. — Спасибо, что осталась.

И вроде бы такие простые слова, но благодарность далась Егору непросто. Он буквально выдавил её из себя, содрав с души очередной слой брони.

Я не поворачиваюсь. Не могу пересилить себя. Боюсь увидеть его лицо и…

Что «и»? Чего я так боюсь?

Неужели я..?

Кивок выходит резким. Шумно сглотнув, зачем-то перевожу тему:

— Ты так и не рассказал… про шрамы, — тихо произношу я, разглядывая узоры декоративной штукатурки на стене.

И всё же прав был Егор, любопытство — моя слабость.

Когда-нибудь оно точно меня погубит.

За спиной слышится вздох. Близость чужого тепла исчезает. По обнажённым участкам кожи проносится холодок.

Он же появляется и в голосе Егора:

— В тот день мама рисовала. Пыталась. А потом у неё случился приступ. Она не смогла сделать вдох. — Говорит так, словно рубит топором. — Я звонил всем подряд: в скорую, отцу, бабке с дедом. Но отец был в командировке и не отвечал, о родителях отца и говорить не стоит, а скорая… скорая застряла в пробке. Диспетчер сказал, что ожидание может занять больше часа.

Он ненадолго замолкает и в образовавшейся тишине я почти слышу отчаянный стук сердца того шестнадцатилетнего мальчика.

Не выдержав, оборачиваюсь, испытывая болезненную потребность видеть Егора.

Тени окутали его. Поглотили, сделав похожим на мрачную статую.

— Она умирала на моих руках, — его голос становится глухим и сдавленным. — Но я… не смог. Не смог просто смотреть. Выбежал на улицу. Оттуда — в гараж. Сел на этот чёртов «Харлей». Отец всегда оставлял ключ в замке зажигания, и это чуть не стало его роковой ошибкой. Очередной.

Правая рука Егора непроизвольно сжимается в кулак. Он стискивает челюсть с такой силой, что каждая чёрточка его лица неестественно заостряется.

— Я думал, что если объеду пробку по встречке, то успею добраться до скорой. Успею привезти врача…

Его речь обрывается.

Я до крови закусываю щёку изнутри. Во рту разливается металлический привкус железа. Слёзы душат меня. Одна из них одиноко скатывается по щеке, оставляя влажную дорожку.

Это настолько горько, что я не могу подобрать ни слова. Всё кажется неуместным лицемерием.

— Я не справился с управлением и на первом же повороте въехал в чью-то тачку. Эти шрамы… как вечное напоминание, что я подвёл её. Я должен был остаться, быть с ней рядом в последние минуты. Должен был…

Голос Егора срывается, и я впервые вижу этого холодного, сильного мужчину таким убитым и раздавленным. По его лицу проходит судорога. Грудная клетка ходит ходуном. Он задыхается, пытаясь подавить боль, рвущуюся наружу. Пытаясь взять себя в руки.

Я не раздумываю ни секунды. Сажусь на кровати и максимально осторожно притягиваю Егора к себе в объятия. Обнимаю так, чтобы спрятать от всего того, что разрывает его изнутри в клочья.

Он вздрагивает от неожиданности, но не отстраняется. Наоборот, хватается за меня здоровой рукой крепко-крепко, будто мои объятия — единственное, что удерживает его от падения в пропасть. Вжимается лбом в моё плечо так отчаянно, словно тот трагический день не отпускал его ни на минуту.

Словно он до сих пор горит в этом аду.

— Это не твоя вина, слышишь? — шепчу я. Слёзы градом катятся по моим щекам. — Ты сделал всё, что мог. Даже больше, чем мог сделать шестнадцатилетний подросток, — утешающе глажу его по волосам.

Егор поднимает голову. Впивается в меня взглядом. Его глаза сухие, но в них — бездонная боль.

— Если бы я остался с ней…