Юлия Четвергова – Фиктивные. Моя по контракту (1 книга) (страница 48)

Кажется, я догадываюсь, к чему он ведёт…

— Мама была творческим человеком. Посвящала всю себя семье и хобби. Музыка, рисование, рукоделие — ничего связанного с бизнесом и ведением дел. И, как ты понимаешь, она абсолютно не вписывалась в семью Морозовых, — горько ухмыляется Егор.

И пронзает на меня таким многозначительным взглядом, что сразу становится понятно, о чём он думает прямо сейчас.

— Родители отца не простили ему выбор жены. Так что в детстве дедушку с бабушкой я видел только на фотографиях, — хмыкает, и, постоянно морщась, осторожно усаживается в кровати, чтобы было удобнее вести диалог. — Когда я подрос, отец пробовал возить меня в гости. Думал, что они увидят внука и тут же растают, но чуда не случилось.

— Прости за вопрос, — опускаю глаза и принимаюсь теребить уголок одеяла. — Но если Александр знал, что его родители будут так категорично настроены, почему тогда он не выбрал кого-то вроде Елены?

— Любил, — голос Морозова полон ядовитого сарказма. — По крайней мере, он сам так утверждает.

Егор старательно избегает того, ради чего завёл весь этот разговор, но я его не тороплю. Понимаю, как тяжело даются темы, ранящие тебя до глубины души.

— В тот день, она словно заранее чувствовала, что умрёт.

Я поднимаю глаза. Прикусываю щёку изнутри, чтобы не заплакать. Парень выглядит так, будто по нему катком проехались: опущенные уголки губ, сжатая челюсть, взгляд в никуда, спина сгорблена. На меня он не смотрит, полностью провалившись в воспоминания.

— Сказала, что хочет дописать картину и настойчиво выпроваживала меня потусоваться с друзьями, чтобы я «не тух дома», — цитирует маму, и его губы посещает призрачная тень улыбки. — Но я никуда не пошёл.

— Она была больна? — не могу не спросить.

Кивок.

— Болезнь Шарко-Мари-Тута. Заболевание — не редкость, но ты вряд ли слышала о нём. Оно передаётся по наследству и проявляется мышечной слабостью, со временем прогрессируя до полного отсутствия движений в конечностях, — отвечает сухо, фактами. — Сначала болезнь затрагивает только ноги, но потом переходит и на руки.

В носу начинает першить, а на глаза набегают слёзы, когда до меня доходит весь ужас того, что происходило с матерью Егора. Она не просто была больна, нет. Она медленно угасала, теряя возможность заниматься тем, что любила. Чем жила.

Как раненая птица, которая больше никогда не сможет летать…

— Само заболевание не смертельно, но у мамы была редкая мутация, — продолжает он. — Осложнение, которое влияет не только на мышцы рук и ног, но и на диафрагму. И об этом, как и о самой болезни, мы узнали не сразу.

Плотные шторы, которые я забыла задёрнуть, пропускают дневной свет в комнату. Он падает на руки Егора, и я вдруг замечаю, как его пальцы мелко подрагивают. Заметив мой взгляд, Морозов мрачнеет и сжимает кулаки.

Вот только сделать это больной рукой у него не выходит.

Пытаясь стерпеть боль, последовавшую за этим движением, парень шипит. Матерится, проклиная всё на свете. Но в особенности достаётся тем, кто нас преследовал. От ругательств, которыми Егор кроет их, уши сворачиваются в трубочку.

Просто сидеть и смотреть на мучения Морозова невыносимо. И, судорожно перебирая в голове варианты того, чем же я могу ему помочь прямо сейчас, вдруг вспоминаю:

Лекарства! Я совсем забыла про лекарства!

Прав Егор, хреновая из меня медсестра…

Вскочив с кровати, бросаюсь к аптечке.

Врач сказал, что Морозову нужно принимать антибиотики, обезболивающее и жаропонижающее. А я даже не знаю сколько времени прошлого с того момента, как я заснула в последний раз.

Подняв голову, смотрю на часы.

Без двадцати три.

По ощущениям я поспала всего ничего, а на деле почти полноценный восьмичасовой сон выходит.

Продолжив рыться в аптечке, нахожу нужные лекарства. Сразу вынимаю таблетки из блистера и несу Егору.

— Что это? — косится на меня подозрительно.

От резкого прилива злости аж в жар бросает.

— Травануть тебя решила, чтобы не мучился!

Что за внезапная подозрительность?!

— Язвить не обязательно, — морщится.

— Вопросы глупые не задавай и надобность в язвительности отпадёт сама собой, — поджимаю губы, протягивая таблетки на ладони. — Пей!

Егор неохотно берёт лекарства здоровой рукой. По его лицу видно, как сильно он мне «доверяет» не только в этом вопросе, но и в принципе.

Я упрямо скрещиваю руки на груди.

— Пей, говорю!

Вот же вредный мужик!

Налив воды в стакан, жду, пока Морозов положит таблетки в рот, и только потом даю запить.

— Ты всегда такой?

— Какой? — безрадостно уточняет он, явно жалея, что вообще попросил меня остаться.

— Вредный, как женщина с плохим характером.

— Я не вредный, а практичный.

— Ну-ну, утешай себя.

— Мало ли что ты могла мне подсунуть.

— Да не собираюсь я тебя травить, угомонись! — не выдерживаю, повышая голос.

— Намеренно — нет, а вот перепутать лекарства — вполне себе, — делает морду кирпичом. — Врач оставил назначения?

Грудь топит негодование такой силы, что глаз начинает дёргаться.

— Вот какого ты обо мне мнения, да?

Егор снова морщится и вздыхает, словно шаолиньский монах — чисто мужской жест, когда женщина якобы начинает «долбить мозги».

— Дело не в твоих умственных способностях, София, — неожиданно переходит на официальный тон. — Я предпочитаю по возможности контролировать всё, что могу. Доверяй, но проверяй, понимаешь?

Ещё и по имени назвал.

— Нет. Не понимаю. Неужели нельзя хоть немного расслабиться и довериться тому, кто искренне пытается тебе помочь?

На какое-то время воцаряется тишина, нарушаемая лишь нашим тяжёлым дыханием.

— Прости, — в конце концов, устало выдыхает Егор. И, прикрыв глаза, трёт веки большим и указательным пальцами. — Я… не привык к чужому альтруизму.

— У тебя разве никогда не было друзей? — удивлённо вскидываю брови.

— У меня есть друзья. Но я не хочу и не буду втягивать их в своё личное дерьмо, — категорично заявляет этот упрямый осёл. — У Ника своих проблем с родителями дохрена и больше, а Олег сейчас вообще на другом конце страны.

Ну, хоть это радует. Я думала, у Егора вообще нет друзей. Близких. С его-то характером — даже не удивилась бы. А знакомые есть у всех. Такие «друзья» не в счёт.

Вскинув брови, осуждающе качаю головой и сажусь обратно на кровать. За всеми перепалками наш разговор о смерти матери Егора и причине появления шрамов на рёбрах как-то сам собой сошёл на «нет». Момент упущен.

А поднимать тему самой…

Нет. Насильно лезть в душу я не стану.

— Я тогда пойду, — выходит слишком неловко, и я чувствую, как щёки становятся пунцовыми.

Егор принял лекарства и, наверняка, продолжит спать. Оставаться в его комнате и дальше не имеет смысла. Я лучше буду периодически заглядывать, и проверять, как он.

— Куда? — протестует неожиданно. — Ирина, конечно, следит за особняком в моё отсутствие, но она здесь не каждый день. Да и в экстренных случаях охрана никого не пускает в дом. Приготовить тебе гостевую спальню прямо сейчас некому.

— Найду, где прилечь. Тоже мне, нашел, о чём беспокоиться, — фыркаю. — Я умудрялась заснуть в таких условиях, что тебе и не снились, — вырывается против воли.