Юлия Четвергова – Фиктивные. Моя по контракту (1 книга) (страница 50)

— Ты был ребёнком, Егор. И это не твоя вина, — твёрдо повторяю я. — Ты. Не. Виноват.

Я держу его. Такого сильного и в то же время уязвимого. Его пальцы впиваются в мою спину отчаянно, как будто он боится, что я могу уйти, видя его таким. Что оставлю одного в беспроглядной темноте души. Но я лишь неистово повторяю из раза в раз, что он ни в чём не виноват. И его дыхание постепенно выравнивается.

Мои слёзы высыхают. И я буквально кожей ощущаю, как между нами ломается невидимая стена. Ломается, чтобы собраться в нечто совсем иное.

Что-то изменилось между нами сегодня. Окончательно и бесповоротно.

Я увидела не циничного мажора, не Аида, привыкшего носить маску, а Егора Морозова. Настоящего. Одинокого. Обычного человека со своими душевными ранами.

Маски сорваны. И как прежде между нами уже не будет никогда.

В какой момент всё стало так сложно?

Через некоторое время хватка Егора ослабевает, и я с удивлением понимаю — он заснул в моих объятиях.

Осторожно, чтобы не сделать больно и не разбудить, смещаюсь на подушки вместе с ним. Удобно укладываюсь, и, под звуки его ровного размеренного дыхания, тоже постепенно засыпаю.

Глава 22

София

Почти трое суток мы с Егором проводим у него дома. Дни становятся рутиной: сон, приём лекарств, перевязка и минимальные гигиенические процедуры, от помощи в которых Морозов категорически отказался.

И только к концу третьего дня рана, наконец, сменила цвет с багрового на красно-розовый. Воспаление утихло, прихватив с собой лихорадочное состояние Егора, и я мысленно выдохнула от облегчения.

Но по-настоящему расслабилась лишь в тот момент, когда в наши короткие диалоги вернулись циничные шуточки, а движения парня стали более естественными и уверенными.

К той ночи, когда Егор открыл мне душу, мы ни разу не возвращались. Не сговариваясь, решили не обсуждать произошедшее. Вот только неловкость, оставшаяся после первого пробуждения в объятиях друг друга, осталась.

Всё произошло скомкано. Сумбурно. Я проснулась первой. Егор, словно чувствуя моё пробуждение — следом. Никто из нас не отстранялся первым. Было так уютно и хорошо… Тепло на сердце.

Я дома, — вот что я ощущала.

А потом мы проснулись. Дрёма спала, а вместе с ней вернулась реальность.

К своему стыду, я позорно сбежала в ванную. Егор не хотел отпускать меня. Удерживал в объятиях, поглаживая спину с лёгким нажимом. Намекая. Вот только я так сильно паниковала, что не могла думать ни о чём другом, кроме как сбежать от своих чувств.

От него.

А потом уже было поздно. Я вернулась, готовая всё обсудить, но Морозова уже мучили боль и возобновившаяся лихорадка. И стало как-то не до этого.

Но я до сих пор не могу вытравить из памяти момент нашей близости, как бы ни пыталась. Как бы ни уговаривала себя. Сколько бы аргументов и доводов ни приводила…

Что мы не пара. Что он — мажор, а я сирота с испорченной жизнью. Что у нас договор. Что всё не по-настоящему. Что мои чувства — это всего лишь нарастающая привязанность к тому, кто был ко мне добр. Что мы оба просто заигрались и потеряли ту грань между правдой и ложью.

Вот только всё это было бесполезно. Доводы разума проигрывали сердцу и жгучим, зарождающимся чувствам в груди. Желанию поверить во что-то искреннее между нами. В то, что никак не касается контракта. В то, о чём я столько раз читала в книгах.

И, наверное, я бы поддалась своим чувствам. Утонула в них. Если бы не Егор.

Причины, почему Морозов избегает этого разговора и ведёт себя отстранённо, понятны. Он жалеет, что открыл душу. Для него это слабость. Непростительная, непозволительная глупость. Ошибка, которую хочется стереть. И если бы он мог, то заставил меня забыть обо всём. Я уверена.

Осознание этого останавливает меня. Остужает голову, как ушат ледяной воды.

И в какой-то степени я даже благодарна Егору за то, что из нас двоих хотя бы он может мыслить трезво и оставаться благоразумным в данной ситуации.

Задумавшись, обжигаю палец о турку на плите. Шиплю, и прикладываю пылающую подушечку к мочке уха.

— Да что со мной такое?! — возмущаюсь вслух.

Особняк огромный. Егор сейчас в спальне. Если кто и мог услышать, как я разговариваю сама с собой, так это роза. Я срезала её с клумбы сегодня утром и поставила в первую попавшуюся на глаза вазу, чтобы не чокнуться от тоски и уныния.

В этой мрачной обители цветок смотрится неуместно. Как живое среди мёртвого. Но именно роза придаёт хоть немного красок и, главное, жизни «каменному» дому. Точнее — столовой. Почему-то только здесь я чувствую себя более-менее уютно, а не как в холодном подземном замке.

Я возвращаюсь к варке кофе, с которым зачастила в последние дни. Телефон на всякий случай лежит на кухонной столешнице рядом с вазой. И тут раздаётся вибрация.

Выключив плиту, процеживаю кофе через сито. Ставлю турку обратно, беру чашку с кофе и иду к телефону.

Егор проголодался?

С этими мыслями снимаю блок с экрана. Но сообщение пришло не от Егора.

Я уже видела этот незнакомый номер раньше. Я знаю, кто так пишет.

И от того, что я успеваю прочитать, кровь стынет в жилах.

«Как твоя новая жизнь, зайка? Нравится сосать мажору за деньги? Нравится прыгать на чужом члене и получать за это огромные бабки? Думаю, да. Ты уже втянулась. К хорошему быстро привыкаешь. Но ты кое о чём забыла, Сонечка. Обо мне.»

Я будто снова оказываюсь в подвале наедине с Антоном. Но, в отличие от мерзких флешбеков, страх и первобытный ужас, что меня захлёстывают — реальные.

«Нехорошо так поступать с тем, кто вытащил тебя из грязи и не дал загнуться в подворотне от голода или сторчаться. Нужно быть благодарной, зайка. Долги надо возвращать. А твой долг передо мной не только материальный, но и духовный. Ты мне должна, София.»

Мир сужается до размеров экрана. Меня бьёт крупная дрожь.

А всё потому, что я даже не могу отрицать написанное.

Когда я сбежала из детдома, именно он помог с липовыми документами, чтобы меня не упекли обратно. Он помог с крышей над головой. Он же занял денег и помог найти работу.

Антон хорошо знал моих родителей. Говорил, что они даже дружили. В чём я теперь, конечно, сомневаюсь, но тогда я была доверчивой идиоткой. Цеплялась за любую соломинку, лишь бы не возвращаться в детдом. Лишь бы обрести свободу, которую я так желала.

Я торопилась взять ответственность за свою жизнь. Стать самостоятельной.

Это меня и сгубило.

Это и привело меня к нему.

Со временем к родительскому долгу, оставшемуся после их смерти, добавился и мой личный. Сначала мне казалось, что я справлюсь. Что выплачу всё. Но долги росли, сумма становилась неподъёмной. Моя жизнь превращалась в ещё больший ад.

А потом я узнала, что Антон просто ждал моего восемнадцатилетия, чтобы…

Чтобы я выплатила долг собой.

Сначала ему лично. А потом — интимной связью с теми мужчинами, на которых он покажет пальцем.

Я набираю полную грудь воздуха. Глаза возвращаются к сообщению, и с губ срывается судорожный выдох.

«Кстати, о твоём раненом мажорчике. Если не хочешь, чтобы я благородно избавил его от мучений, жду тебя сегодня в 18:00 в кафе «Орион». Только тебя, зайка. Никаких хвостов, иначе твоему Егорке не поздоровится. И не заставляй меня ждать. Ты же знаешь, как сильно я это не люблю. Лишаться перспективной кормушки в мои планы не входит, так что будь благоразумной девочкой, договорились? Не вынуждай…»

Меня словно под дых ударили.

Раненый мажорчик?

Так это всё… он?

Не конкуренты Аида. Не давние враги Морозовых.

Антон.

Он обо всём знает. И он до сих пор следит за мной.

То предупреждение…

Это его люди стреляли в Егора!

О господи…

Дрожащая рука невольно разжимается. Кружка с кофе с грохотом разбивается о пол. Горячие брызги обжигают кожу. Осколки разлетаются по плитке. Но я, словно застывшая статуя. Памятник самой себе.

Мерзкий, жирный боров…