Юлия Чекунова – Истории знакомые каждому (страница 11)
***
Из кухни донесся заливистый хохот Милы. Оля не знала, что порадовало ее маму, но и сама начала радостно улыбаться своей единственной кукле, которой тщательно расчесывала редкие волосики. Они с мамой лишь недавно вернулись из детского сада, была весна, мама чему-то очень радовалась, разговаривая по телефону с подругой, а до прихода папы было еще достаточно времени, чтобы вдоволь наиграться с куклой.
– Мама, приходи играть! – позвала Оля.
Она услышала, как мама попрощалась с подругой, прежде чем крикнуть ей в ответ:
– Оленька, сейчас пока не могу, нужно ужин готовить!
Оля думала было расстроиться, но тут мама добавила:
– Приходи лучше ты ко мне!
Девочка, хоть и не очень хотела оставлять свою игру, побежала помогать маме на кухне. Пока папа не пришел, они могли болтать о чем угодно, и мама будет говорить не только за себя, но и за куколку. У нее это так весело выходит!
На кухне пахло едой и мамой. Оля подставила маленькую табуретку к кухонному столу, усадила куколку подальше от плиты и стала старательно помогать маме: перебирать макарошки, перемешивать муку. Все это она делала рядом, пока мама готовила и развлекала ее выдуманными историями, “рассказанными” куколкой.
В свои пять лет Оля хорошо умела различать звуки того, как поворачивался папин ключ в замочной скважине. Различать эти звуки было очень важно, потому что это были звуки папиного настроения. Иногда ключ проворачивался легко, тихо, не спеша. Иногда он входил в замочную скважину резко, вертелся в ней быстро и злобно. Этот звук казался Оле лязганьем волчьих зубов. Но самым страшным было, когда вместо звука открывающегося замка раздавался скрежет вокруг замочной скважины. Звук тщетных попыток попасть в нее ключом. Оля думала, что в эти дни папа просто так расстроен, что никак не может увидеть замочную скважину. Когда расстраивалась сама Оля, слезы застилали ей глаза, и ей тоже было тяжело рассмотреть что-то вокруг. Вот она и думала, что с папой происходит так же.
Видимо, Олина мама тоже хорошо умела различать звуки папиного возвращения. Потому что, заслышав скрежетание, она менялась в лице, начинала говорить тише и старалась тут же отправить Олю в детскую. Сегодня был один из таких дней. Но маленькая Оля только-только села ужинать, а предлога перенести детский ужин Мила найти не успела.
– О, семейство уже без меня ужинать село? – раздался притворно веселый папин голос.
Оля не отозвалась. Она редко приветствовала папу с работы, да тот и сам не тянулся к этому.
– Да я только Олю посадила, поздно уже было. Сейчас и нам с тобой положу, – ответила Мила. Она с легкостью распознала угрозу за напускным весельем мужа.
– А чего ты хотела-то?! – вдруг заорал папа, – Поздно ей, б**! Сама попробуй поработать с мое, сидишь весь день на ж** ровно! Хоть час бы на заводе провела, посмотрел бы я, как запела!
Оля вздрогнула, опустила ложку обратно в тарелку с супом и замерла. На кухне больше не пахло мамой. Запах супа смешался с запахом грязного тела и чего-то другого, чего-то страшного. Суп ей стало есть совсем невкусно.
– Не кричи так, Жень, – тихо отозвалась Мила, выдавливая из себя самую нежную улыбку, на которую только была способна. Она приобняла мужа, – Я даже не представляю, как ты устал! Прости, что обидела тебя. Садись скорей за стол, сейчас отдохнешь как следует.
Олин папа в лице не поменялся, но кричать перестал и сел за стол напротив дочери. Мила с невероятной скоростью поставила перед ним тарелку полную горячих щей, миску с хлебом и запотевшую, до краев наполненную стопку. Она знала, что без этой стопки скандал развернулся бы в ту же минуту. А так его можно было оттянуть до того момента, пока Оля не уйдет спать.
– Оленька, давай, доедай поскорее, – шепнула Мила дочери, усаживаясь за стол.
– Я больше не хочу, – ответила Оля.
– Нет-нет, давай еще хоть немного, – начала уговаривать ее мама, но тут вмешался отец:
– Хочешь – не хочешь, а из-за стола не выйдешь, пока не доешь!
Оля начала протестно сползать со стула, но увидев, какие мама сделала страшные глаза, вернулась на свое место. Папа, тем временем, опрокинул стопку, требовательно махнул ей в сторону жены и продолжил еще громче и еще более озлобленно:
– Ты что же это, пигалица, думаешь, отец зря горбатится на заводе, чтоб мамка тебе супы варила?! А?! Ешь давай, чтоб тебя… – увидев вновь наполнившуюся стопку, Женя затих.
Оля, не поняв и половину из того, что сказал папа, послушно взяла в руку ложку, но никак не смогла заставить себя продолжить есть. Все этот противный запах, пропитавший всю кухню, сделавший маму тихой и грустной, это все он, этот запах страха виноват. Оля вдруг заметила, что по ее лицу катятся слезы. Они капали в остывающие щи, чем еще больше портили девочке аппетит. Она знала, что просидит теперь над своей тарелкой ровно столько, сколько ей потребуется, чтобы все доесть. Если папа так сказал, то ничего уже не поделаешь, – он точно не сжалится. А то и похуже что случится. Поэтому Оля тихонько плакала и понемногу запихивала в себя холодные, смешанные со слезами щи. Ложку за ложкой.
Она не замечала, что чем медленнее ест, тем сильнее нервничает ее мама. Мила знала, что агрессия супруга должна так или иначе найти свой выход. Она, может быть и не была лучшей матерью: в конце концов, она не перечила мужу, когда тот ставил дочь в угол за громкий смех или больно шлепал ее лишь за то, что она недостаточно быстро собирала свои немногочисленные игрушки. Но все же Миле очень не хотелось, чтобы дочь сталкивалась с
К удивлению Милы, в этот раз действительно обошлось. Женя, видимо, слишком много выпивший еще на заводе, после пятой рюмки встал, пошатываясь, из-за стола и молча отправился в спальню. Мила быстро забрала остатки супа у дочери, поцеловала ее в лоб и громким шепотом скомандовала:
– Быстро беги чисти зубы и ложись спать!
– А ты мне почитаешь? – С надеждой спросила Оля, вытирая слезы и наконец-то с облегчением сползая со стула.
– Не знаю, посмотрим, иди уже давай! – Чуть громче сказала мама, и Оля послушно побежала в ванну.
В тот вечер Мила не зашла почитать Оле перед сном, и девочка, уложив спать свою куколку, засыпала самостоятельно. Но уже через пару часов Оля проснулась. Она не в первый раз слышала, как ночью папа кричит, а мама плачет. В такие моменты то, что говорил папа, становилось совсем непонятным, Оля таких слов не знала, но догадывалась, что это какие-то злые, плохие слова. И все они были про ее маму.
– Ты кто такая, чтобы решать, когда и что мне делать?! – раздалось с кухни, вслед за чем последовал страшный звук, – как будто что-то тяжелое упало на пол.
Оля хорошо знала, что в такие вот моменты ей не нужно выходить из комнаты. “Такое бывает”, – объясняла ей обычно мама, – “Когда папа сильно злится, он кричит и может бросаться предметами, так что ты лучше не приходи, если что-то такое слышишь, чтобы в тебя не прилетела поварешка!” Мама обычно говорила про эту поварешку с такой веселой улыбкой, что Оля обязательно тоже улыбалась: ее немного веселили мысли о летающих поварешках.
Но этой ночью, возможно, от обиды за суп, Оля встала из своей кровати и зашлепала босыми ножками по коридору. В проеме их крохотной кухни ей открылась картина, которая останется с ней на всю жизнь. Ее мама сидела, сгорбившись на стуле, а над ней нависал орущий непонятные слова отец. Оля не знала, откуда, но она вдруг поняла, что будет дальше, и, когда папина рука уже была занесена для удара, девочка с криком бросилась маме на руки, стараясь заградить ее. Женя от неожиданности опустил руку и выплюнул:
– А эта что здесь забыла?! Ты ребенка что ли спать нормально уложить не можешь?!
Мила в панике вскочила со стула и начала спешно выталкивать Олю из кухни. Она видела, как Женя вновь готовится к удару.
– Стой! Стой, Женя, пожалуйста, дай я уложу ее! – взмолилась Мила, прикрывая одной рукой лицо, а второй придерживая за спиной напуганную Олю. Девочка поплотнее прижалась к маминой ноге, стараясь спрятаться. Она пряталась не от папы даже, а от того самого запаха страха, пронизавшего эту кухню, этот вечер и будто пропитавшего Олю целиком на долгие годы вперед.
***
После расставания с Петей Оля решила сделать паузу в романтических отношениях. Ей по-прежнему очень хотелось любовных переживаний и “женского счастья”, но, обжегшись однажды, к выбору нового мужчины она решила подходить максимально осмотрительно.
Целых три года Оля оставалась одна и в целом была достаточно счастлива. Она успешно окончила институт и устроилась в неплохую фирму. Ее тяготило лишь то, что ее зарплата пока не позволяла снять квартиру и съехать от родителей. Ее отец, уже пожилой и больной человек, больше не представлял собой физической угрозы. Но его крики все еще раздавались в доме по поводу и без. А жесткие слова могли порой ранить сильнее, чем все его прежние побои. Особенно он любил давить на то, что Оля была одинока: называл ее “фригидной зазнайкой”, которая “видимо, никому не нужна”.
Возможные романтические отношения Оля рассматривала еще и как возможность съехать наконец от родителей. Однажды, когда она возвращалась с работы теплым весенним вечером, Оля решила пройти через парк. Это был небольшой крюк, а Оля была уже порядком голодна, но небольшая прогулка могла помочь сбросить напряжение после рабочего дня и оттянуть новое напряжение, грозящее свалиться на ее плечи в токсичном семейном кругу. Это простое решение прогуляться после работы привело к непоправимым событиям, омрачившим следующие пять лет Олиной жизни.