Юлия Борисова – Не клянись – пей (страница 2)

Я видела его однажды. Ещё почти ребёнком – на балу, куда меня привели слишком рано. В платье, сшитом в спешке, с лентой, натиравшей шею. Я не умела держать бокал, не знала, куда смотреть. Мне следовало думать о кружевах, пирожных и фантиках, но я смотрела на него. И с пугающей ясностью понимала: этот человек разрушит чью-то жизнь. А, может быть, и не одну.

Тогда он стоял в полутени, у колонны. Не участник – наблюдатель. Не человек, а пророчество. Или проклятие, на мгновение принявшее облик мужчины. Взгляд – тяжёлый, медленно вбирающий, как небо перед грозой. Манеры – слишком безупречные, словно принадлежали не нашему времени. В нём было что-то неправильное – тревожное, как трещина в мраморной раме венецианского зеркала: красивая, но разрушительная.

Уже тогда с ним связывали исчезновения, внезапные болезни, кончины утончённых женщин – тех, на кого он смотрел чуть дольше, чем позволено. Конечно, всё это – слухи. Или почти всё. Ведь даже сейчас имя лорда Ориона не отпускало. Шуршащее, тревожное, оно скрежетало внутри, как стая саранчи.

Что-то изменилось. Ещё не произошло, но уже изменилось. Как будто в доме, полном зеркал, вмиг исчезли все отражения. Мысль об этом оборвалась резко. Почти грубо. Как щелчок пальцев в храме.

– Простите, леди Хейвуд?

Я обернулась. Голос – молодой, чистый, с хрипловатой нотой – принадлежал юному джентльмену, смущённому и слишком старательному. Он стоял, склонившись, с той наивной галантностью, которую, вероятно, часами репетировал перед зеркалом.

– Осмелюсь… попросить у вас танец?

Я смотрела на него. Долго.

Слишком долго. Не из вежливости – из любопытства. В его глазах зашевелилось беспокойство. Ему не объяснили: ко мне не подходили. Не потому что не смели. Потому что не умели. И всё же – он не отступил.

Во мне же что-то дрогнуло. Не симпатия, не интерес – скорее… усталость. Этот бал был вечным повтором: выученным, выдохшимся. И вдруг – хоть что-то непредусмотренное. Не по сценарию.

Я протянула ему руку.

– Будьте столь же дерзки в танце, – сказала я. – Иначе не стоило начинать.

Он коснулся моей руки осторожно, как прикасаются к фамильным реликвиям – с благоговением и страхом. Танец был выверен, шаг в шаг, поворот в поворот, как по нотам. Я не чувствовала ни музыки, ни пола под ногами. Всё было слишком отточено. Этот танец напоминал процессию – торжественную, но утомительную. Пустую.

Когда музыка стихла, я отвела руку. Пальцы дрожали от истощения. Не телесного – душевного. Светский вечер был затянут, как корсет: душный, тугой, искусственный. Я поклонилась – безупречно, как учила меня мать. С тем изяществом, которое оставляет после себя лишь пустоту. И исчезла. В полумрак. Прочь – от услужливых голосов, звона бокалов, отражений в стекле. Прочь – от самой себя. Я шла наугад, не оглядываясь. Просто прочь – через арку, за колоннаду, туда, где гас свет и начинался воздух. Платье, ещё пахнущее парфюмом, скользнуло по ступеням. Так я оказалась в саду.

Осенний воздух встретил меня прохладой, почти равнодушием. Как старый камердинер, давно утративший интерес к драмам своих господ. Сад раскинулся передо мной в строго выверенной симметрии: ухоженные изгибы аллей, аккуратно подстриженные шары самшита, струящиеся изгороди, мраморные вазы, полные увядающих листьев. Всё здесь дышало порядком. Всё, кроме ветра. Он шептал в ветвях платанов что-то своё. Как будто мир уже знал, что случится, и пытался предупредить.

Я шла, слегка касаясь рукой холодных изгородей. Острота воздуха в груди становилась почти болезненной. Где-то в глубине сада, за клумбами и изгибом колоннады, что-то двигалось. Или мне показалось.

Статуя. В тени меж двух кипарисов стояла фигура – изящная, безмолвная, идеально вписанная в архитектуру. Величественная. Мраморная. Я приближалась, завороженная, уверенная, что вижу произведение искусства. Возможно, греческого бога – Гермеса? Аполлона? Кто знает, каким был вкус прежнего владельца.

Но, подойдя ближе, я поняла: он дышит. Это был он. Орион. Неестественно неподвижный, словно слился с окружением. Как будто не просто стоял – ждал. Меня. Или ночь. И в тот миг всё, что я чувствовала в доме, стало лишь преддверием. Потому что именно там, в саду, я поняла: всё уже началось.

Глава III – Цвети, пока не завянул

Сначала я подумала, что он не заметил меня. Он стоял в тени, как будто был частью сада – не гость, не прохожий. Нечто более древнее, вписанное в ландшафт. Как изваяние, что укоренилось здесь задолго до появления самой усадьбы. Он не требовал позволения. Как не требуют его высшие силы или стихийные бедствия.

Я замерла, как случайная гостья, переступившая порог чужого дома. Чужого, хотя это был мой сад. Моё поместье. И всё же, что-то в его присутствии делало меня посторонней. Будто я пришла без приглашения. Или, что хуже, под чужим именем. Как если бы на балу я выдала себя за ту, кем не являюсь и в последний момент – маска треснула.

Мне следовало уйти. Прервать эту вязкую тишину, вернуться в дом – в зеркала, в шум, в безопасные роли. Но я осталась. Из упрямства? Или из желания наконец встретить что-то, что не укладывается в привычную ткань моего мира.

Он заговорил первым.

– Вы не похожи на тех, кто предпочитает балу сад, – голос был ровным, будто заранее взвешенным. Без угрозы, без лести.

– А вы не похожи на того, кто задаёт вопросы, – я произнесла это тихо. Без маски. Без выверенной интонации.

Он посмотрел чуть пристальнее. С вниманием, лишённым интереса, желания. Так смотрит тот, кто не нуждается в новых лицах, потому что каждое уже где-то видел. В этом взгляде не было ни игры, ни оценки. Ни намерения понравиться. И именно это настораживало.

Я выросла среди тех, кто всё время старается быть услышанным, замеченным, принятым. Среди людей, для которых даже молчание – это форма обольщения. Но Орион был другим. Он не старался. Он был. И в этом молчании скрывалась опасность. Потому что тот, кто не стремится остаться в памяти, остаётся в ней легче всего.

Он чуть наклонил голову, будто признавая попадание.

– Я и правда предпочитаю не задавать их, – он выдержал паузу. – Ответы редко бывают честными. Это не прозвучало ни скептично, ни обвиняюще. Скорее – устало.

– А вы, леди Хейвуд, – он произнёс мою фамилию мягко, почти пробуя на вкус, – кажетесь той, кто всё равно не сможет спрятаться. Ни от внимания, ни от времени.

Я не ответила. Лишь потому, что не знала, что здесь было чем: комплиментом, угрозой или правдой.

И в тот самый миг из тени аллеи донёсся голос:

– Леди Хейвуд?

Я обернулась. На границе света стоял мой камердинер – с той выученной деликатностью, которая никогда не нарушает пауз.

– Простите. Вас ожидает мадам Роулингс. Срочно, – голос его был спокоен, но в нём сквозила лёгкая настойчивость. Почти тревога.

Конечно. Мадам Роулингс. Подруга покойной матери. И, возможно, повод. Или предлог.

Я перевела взгляд на Ориона. Он не шелохнулся. Даже не смотрел в мою сторону – словно начинал исчезать в саду, как исчезают сны по пробуждению.

Я кивнула камердинеру. Медленно обернулась и направилась прочь, чувствуя на коже нечто неуловимое. Не взгляд – нет. Скорее – остаток. Как след от прикосновения, которого не было, но которое почему-то помнишь.

Внутри особняка воздух снова стал душным. Пахло пудрой, дорогим табаком и скукой, тщательно прикрытой шелком. Шаги гасли в коврах, а зеркала возвращали мне лицо, которое я больше не хотела видеть. Мадам Роулингс ждала в одной из гостиных. Её корсет сидел безупречно, манжеты были свежи, улыбка – тёплая, но с тем оттенком назидательности, который я помнила ещё с детства.

– Лилит, дитя моё.

Она поднялась, слегка коснулась моей руки и посмотрела тем особым взглядом, который предвещает не совет – упрёк. Разумный. Привычный.

– Ты выглядишь усталой. Вероятно, этот бал – не первая твоя светская нагрузка за последнее время?

Я кивнула, не пытаясь возразить.

– И как тебе юный мистер Хартвелл? – прозвучало слишком непринуждённо, чтобы быть случайным.

– Он был так любезен, – продолжила она, не дожидаясь ответа. – А что особенно важно – искренне восхищён тобой. Совсем не смотрит по сторонам. Знаешь, сейчас это редкость…

Она откинулась на спинку кресла, сложив руки на коленях – манерно, почти как у дамы с портрета из другого века.

– Его мать умерла, когда он был ещё в колыбели. И я, хоть и не родная, но старалась… Понимаешь, Лилит, мы, женщины, должны смотреть вперёд. Ты одна, и, прости за прямоту, – слишком одна. Твоя мать… она бы беспокоилась. Как и я.

Я не отвечала. Не хотела тратить слова на ложь.

– Он может быть легкомысленным, да. Но это от возраста, – продолжила она, понизив голос. – Глубоко внутри он добрый. И с правильной женщиной… с женщиной вроде тебя… он бы расцвёл.

Расцвёл. Я почти видела, как она воображает нашу семейную прогулку под лондонским дождём: он держит меня под локоть, я – корзину с марлевой пелёнкой.

Я медленно повернулась к ней, чуть склонив голову – как будто размышляя всерьёз. Но на самом деле – с трудом сдерживая усталую усмешку.

– С таким пылом, мадам, я боюсь, он зацветёт раньше весны. И завянет к лету.

Мадам Роулингс улыбнулась – сдержанно, но глаза её округлились. Она поняла. Конечно, поняла.

– Ты всегда была с характером. Это… утомительно, Лилит. Но, надеюсь, не безнадёжно.