Юлия Борисова – Не клянись – пей (страница 4)

Я подошла. Она узнала меня раньше, чем я открыла стойло.

– Здравствуй, девочка, – сказала я тихо.

Мальта склонила голову. Из ноздрей – тёплый пар. Касание к запястью – лёгкое, почти застенчивое. Я провела рукой по её шее. Шерсть прохладная и влажная, как после небольшого дождя. Она не отстранилась. Никогда не отстранялась. В этом было что-то пугающе постоянное.

Ноэль ждал у седла. Как всегда – молча, точно, сдержанно. Подал ремень, не глядя в глаза. Я затянула подпругу, проверила стремена. Чувствовала на себе его взгляд – не прямой, скорее, внимательный, тихий, почти невесомый. Обычно он не предлагал сопровождать меня – знал, что я предпочитаю одиночные поездки. Но сегодня колебался, задержался. Эта нерешительность не шла ему.

– Вы снова к старой церкви, мисс? – спросил негромко.

– Да, – так же тихо ответила я.

Он кивнул, но не отошёл.

– Если позволите… я мог бы сопроводить вас.

– Хорошо, – сказала я.

И удивилась тому, что согласилась. Это было на меня не похоже. Но сегодня что-то изменилось. Не страх. Скорее – глухое предчувствие.

Мальта стояла спокойно, будто ждала с самого рассвета.

Седло – тончайшая кожа, мягкая и дорогая, как перчатка, сшитая вручную. Оно знало меня. Запоминало посадку, вес, каждое привычное движение. Помнило дни, когда я была твёрдой, когда всё подчинялось одному жесту. И даже если я срывалась – это выглядело так, будто было частью замысла. В нём была не просто опора – в нём была грация. Даже в случае падения.

Я взяла поводья и села. Тело сразу вспомнило: как держаться, как двигаться, как быть выше любой неуверенности. В нём я снова становилась собранной, точной, почти прежней. Даже дыхание становилось выверенным – как шаг в нужном ритме.

Ноэль молча подождал, пока я устроюсь, и затем легко вскочил в седло своей лошади – угольно-серой, приземистой, с упрямым взглядом и крепкой шеей. Старая валлийская кобыла – не изящная, но выносливая. Таких выбирают те, кто не выставляет себя напоказ, но знает, как добраться до цели. Он не сдерживал животное, ехал чуть позади, не торопя меня, но и не отставая.

Дорога к церкви шла в сторону низины, через еле различимую в утреннем тумане проселочную тропу. Плетень, обвитый дикой ежевикой, медленно тянулся вдоль обочины, впитывая влагу. Колёса недавней телеги оставили борозды, наполненные тёмной водой. Земля хлюпала под копытами. Слева тянулись сырые заросли осоки, а изредка – бурые кусты вереска, подсвеченные редкими, блеклыми лучами.

Мы с Ноэлем ехали молча. Но у поворота к старой иве появился кто-то. Мужчина, простоволосый, с мешком через плечо. Он замер при виде нас, затем торопливо снял шляпу. Я разглядела в его лице черты старого слуги нашего рода, которого давно уже не видели.

Он остановился, узнав меня, и спокойно, без излишней фамильярности сказал:

– Мисс Хейвуд? Вы в церковь?

Я слегка натянула поводья, взгляд скользнул по его лицу.

– Нет, – ответила. – Мы едем мимо.

Он помедлил, глядя то на меня, то на туман, в котором угадывался силуэт церкви.

– Просто… странности там начались. Люди теперь стороной обходят. Не слышали?

– Какие ещё странности?

Он понизил голос:

– По ночам в окнах свечи горят. Я сам видел, дважды. А внутри – никого. Да и в деревне слышали: будто рояль играет. Словно кто-то учится, снова и снова – одну и ту же партию. А в церкви рояля сроду не было.

Я смотрела на него спокойно, выжидающе. Он смущённо опустил взгляд.

– Может, мыши, может, ветер. Но людям не по себе. Говорят, туда и мыши-то не ходят.

– Прелестно, – произнесла я, иронично.

Я тронула Мальту коленом, не прощаясь. Лошадь послушно пошла вперёд. Ноэль остался на мгновение позади, как будто смотрел на крестьянина дольше, чем требовалось, а затем догнал.

Церковь показалась за зарослями – старая, каменная, с тёмной крышей, словно припавшая к земле. Окна были чёрными, слепыми. Она казалась брошенной, и всё же – не совсем пустой. Воздух вокруг был тише обычного, даже птицы здесь умолкли.

Я не собиралась туда входить. Эти деревенские байки обычно не стоят даже ломанного пени. И всё же, я свернула.

– Хотите, я подожду снаружи? – тихо спросил Ноэль.

– Нет, – ответила я. – Пойдём вместе.

Глава V – Осквернение

Туман пятился, будто живое существо – отползая, оставляя за собой мутный, молочный рассвет.

Церковь, что я прежде видела лишь издали, теперь проступала во всей своей угрюмой, неподвижной простоте: серая, тяжёлая, будто вросшая в холм. Каменные стены покрывали пятна сырости. Одна из арок покосилась – словно здание устало держать форму. Крест на фронтоне потемнел, будто впитал в себя все грёзы, страхи и клятвы, некогда прозвучавшие здесь.

Окна-витражи – вытянутые, заострённые, как копья – когда-то, вероятно, были ослепительно прекрасны. Теперь стекло поблёкло, выцвело, утратило память. Один витраж был разбит – зияла тёмная прореха – шрам на безупречном теле.

Мы оба спешились у ограды. Ноэль ловко перекинул поводья через ржавый кованый столбик и засмотрелся на церковь. Не с тревогой – с тем вниманием, которое бросают случайному лицу, вдруг показавшемуся знакомым.

– Почему она закрыта? – спросила я.

Он задержался с ответом. Взгляд его скользнул по массивной двери, будто в памяти мелькнуло что-то недосказанное.

– Слухов ходило немало. Но в них не найти правды.

– Опять что-то утаиваете? – я склонила голову, вглядываясь в его лицо.

Он чуть качнул головой – почти незаметно:

– Не смею.

Дверь оказалась приоткрыта. Ровно на ширину ладони. Как будто кто-то только что вошёл. Внутри было темнее, чем казалось снаружи. Свод нависал низко, балки подгнили, скамьи скрывались в тени. Амвон стоял на своём месте, как немой свидетель – из чёрного дерева, с поблёкшей резьбой. Я сделала шаг, и каблуки глухо отозвались по камню. Пространство будто прислушивалось.

Ноэль не двинулся с места, задержавшись у порога. Его взгляд скользил по стенам, будто искал нечто незримое.

– Здесь… что-то не так, – прошептал он. – Будто место нехорошее.

В его голосе проскользнула почти незаметная тревога – и я улыбнулась, услышав то, что он старательно прятал.

– Это церковь, Ноэль. Не бал-маскарад. Мрачно, пусто, пахнет смертью – всё как положено.

Он не ответил. Только посмотрел на разбитый витраж. И я почувствовала, как в нём натянулась какая-то внутренняя струна – та, что обычно скрыта за его ухмылками, лёгкостью, привычкой отводить взгляд. Словно он видел в этом крошечном изъяне нечто большее, чем просто трещину в старом стекле.

Я наблюдала за ним – спокойно, почти лениво, как наблюдают за ложью, не торопясь разоблачать её. Ноэль редко позволял себе быть читаемым. Сейчас – позволял.

И вдруг – пронзительное, рвущее воздух ржание лошадей снаружи. Не испуг – тревога.

– Мы не одни. Посмотрите.

Он кивнул и вышел, оставив дверь приоткрытой. Шаги Ноэля стихли, но пространство всё ещё хранило его присутствие. Я не двигалась: место держало – тишиной, запустением, чем-то неосязаемым и властным.

Прошлась вдоль скамей. Пыль оседала слоями, но не везде: где-то виднелись следы. Будто совсем недавно кто-то сидел, опирался, стоял на коленях. Даже запах был особый – как тление живого, что никак не хотело становиться мёртвым.

Я не знала, зачем стою здесь. Слишком долго. Слишком спокойно. Возможно, лишь проверяла: кто я. Женщина, способная смотреть в темноту или та, кто крестится вслед за мышами?

Казалось, что эти стены слышали больше, чем любой священник. И теперь, когда внутри давно уже не служили, тишина стала не священной – проклятой. И в этой неподвижности – звук. Сухой, почти неслышимый. Не ветер. Не шаг. Не мышь. Ближе к шелесту – как если бы ветер поднял сухую листву.

Я замерла от неожиданности. Сердце сбилось с ритма. Повернулась – всем телом, резко. И всё же – опоздала. Боковое зрение выхватило лишь силуэт. Вытянутый. Неестественно высокий. Он стоял у разбитого витража. Словно тень, не имеющая источника. Я не знала, дышу ли. Воздуха стало слишком много – и одновременно слишком мало.

И тут – холодное прикосновение к плечу. Я дёрнулась, резко обернулась. Сердце грохотало, будто собиралось вырваться из груди. Это был Орион. Он стоял совсем близко. Слишком близко.

– Прошу прощения, – сказал он почти ласково. – Не хотел напугать.

Я смотрела на него, как на того, чьё лицо вдруг перестаёт быть знакомым. Безупречно спокойно – ни изъяна, ни напряжения. Только глаза. Тёмные, без блика. Смотрели не на меня – в ту самую точку, где я видела нечто необъяснимое.

– Вы… ничего не слышали? – мой голос прозвучал чужим, словно после долгого молчания.

– Слышал только вас. И вашего камердинера.

– Нет. Здесь был кто-то. Я видела…

– Видения здесь случаются нередко, – перебил он мягко. – Место многое помнит. Хотя, думаю, вы знаете это лучше меня.