Юлия Борисова – Не клянись – пей (страница 5)
Он едва улыбнулся. Уголки губ дрогнули – больше насмешкой, чем радостью. Но не надо мной. Над пространством, временем, памятью. Над всем, что было здесь до нас и будет после.
Я отступила на шаг. Не от него – от собственного предположения. Он был здесь раньше. Или всё это время – рядом.
Я бросила взгляд на распахнутую дверь. Свет там дрожал, как свеча на исповеди.
– Как вы…
– Вошёл, когда вы смотрели на витраж. Снаружи остановилась карета. Вы слышали лошадей.
Он говорил так, будто уже знал, что я собиралась спросить. И я почувствовала – он наблюдает. Не просто смотрит – изучает. Сопоставляет меня – ту, что была на балу – рассеянную, холодную, скучающую – с той, что стоит здесь теперь, в тени, среди пыли и чужих молитв.
– Вы исчезли, мисс Хейвуд, – сказал он тихо.
Я посмотрела ему в глаза.
– В тот вечер. Ускользнули. Когда все ждали, что вы станете его хозяйкой – не только по имени.
– Я предпочитаю, чтобы ожидания держали при себе, – сказала я. Спокойно, словно отрезала нить.
Я сделала паузу – короткую, намеренную.
– А вы, лорд Орион? Вы тоже ускользнули. Говорят, на целое десятилетие.
– Иногда это – единственный способ остаться собой.
– И всё же вы вернулись.
Он медлил. Но потом, как будто уступая:
– Мне пришлось уйти, чтобы кое-что… остановить. Или хотя бы отсрочить.
Его голос не дрогнул. Но я уловила в нём то же, что в его взгляде: усталость, собранную в комок и обёрнутую в форму достоинства. Как в траурную ленту.
Бестактные вопросы остались на языке. Его исчезновение стало частью легенды. Кто я такая, чтобы требовать у неё объяснений?
Он продолжал смотреть. Спокойно, без нажима – но с такой пристальностью, что казалось, он слышит даже мысли. Будто мои ответы уже прозвучали – только не вслух.
– Вы изменились, – сказал он. Тихо.
Я чуть усмехнулась. Вчера. Он видел меня всего один вечер назад. Что же должно было измениться – за одну ночь?
И всё же – отчасти он был прав. Тогда, в саду, я пряталась. От всех, от себя. От пустоты, в которой не осталось ничего, кроме скуки. Сегодня… было иначе. Живость, как после долгого сна, когда воздух режет ноздри, и хочется дышать глубже, чем позволено.
– У вас цепкий взгляд, милорд. И слишком хорошая память – для одного дня.
Он улыбнулся. Так, словно знал, что я скажу именно это.
– Иногда одного дня достаточно.
Его взгляд задержался – чуть дольше, чем следовало. Словно хотел сказать что-то важное. И передумал.
– Я должен идти, – произнёс он. – Но уверен, мы ещё встретимся, мисс Хейвуд.
Он поклонился – по-старому, с лёгкой насмешкой, словно танец начался, но не будет доведён до конца. И шагнул в темноту. Церковь приняла его – без звука, как принимает своих.
Я осталась стоять неподвижно. Сердце билось неровно – от послевкусия. Оттого, что в этом прощании не было ничего окончательного.
Молчание снова наполнило всё. Я почти поверила, что одна. И тут – скрип. На пороге – Ноэль, с тем же отстранённым и настороженным взглядом. Он ничего не сказал. Только кивнул в сторону выхода. Я ответила тем же – почти машинально, но прежде чем отвернуться, задержала взгляд.
Раньше не замечала, насколько странно красив этот холод. Как будто в его глазах – ледники, застывшие в вечном безмолвии.
Мы вышли вместе.
– У алтаря кто-то стоял, – сказала я. – В тени. Очень… неподвижно.
Я скользнула взглядом по его лицу. Почти невзначай. Он не ответил – ни удивления, ни вопроса. Лицо оставалось спокойным, закрытым. И всё же – лёгкий поворот головы. Едва заметный.
– Или мне показалось, – добавила я. – Но стало любопытно: вы… испугались бы?
Он чуть сжал пальцы. Перчатки натянулись на костяшках.
– Страх – удел грешников. Я стараюсь держать душу в мире и покое.
Я посмотрела на него чуть дольше, чем следовало. Эта фраза прозвучала так бесхитростно, что могла бы показаться детской – если бы не была сказана с полной убеждённостью. Он не раздумывал. Он верил. Как верят в восход солнца или в смерть.
– Мир и покой, – повторила я с мягкой иронией. – Какая прелесть. Уверена, вы единственный человек, кто произносит это всерьёз.
Я чуть усмехнулась:
– Даже страшно представить, каково вам рядом с кем-то вроде меня.
Это был не вопрос – скорее ленивое касание, ироничный выпад. Но он ответил – с дерзостью, неожиданной для его положения.
– Ложь – тоже грех, – сказал он спокойно. – Но, по крайней мере, вы не врёте себе.
Он не посмотрел на меня – и в этом было больше искренности, чем в сотне признаний.
Я смотрела на него – чуть пристальнее, чем позволительно. Словно пытаясь прочесть между строк, понять, что скрывается за маской. На ту сосредоточенность, что не оставляла ни одного движения случайным. На пальцы, обтянутые перчатками, – и думала о том, как беззвучно и искусно он растворяется в комнате, в роли, в тени… И как неожиданно остро ощущается теперь его присутствие… Он не стал ближе – и всё же раскрылся. Как тонкая трещина во льду дозволенного – и оттуда, тёплый, безмятежный свет: простая вера, покой, тишина.
Мы пошли обратно. Воздух стал теплее, небо – чуть посветлело. Ни к чему не обязывающая перемена. Или, быть может, так казалось, потому что что-то изменилось не во внешнем. Я поняла это не сразу. Но по дороге – между шагом – пришло осознание: это утро не прошло бесследно.
Глава VI – Предел доверия
Когда я вошла, Ноэль уже стоял у двери. Он закрыл её за мной и, не говоря ни слова, протянул письмо. Будто ждал не самой доставки, а того единственного момента, ради которого всё и происходило. Словно это касалось чего-то личного. Почти интимного.
– Прибыла корреспонденция, – сказал он сдержанно. – Мне показалось, она заслуживает вашего внимания.
Бумага была плотная, шероховатая. От неё тянуло дымом, лавандой и чем-то пряным, терпким – камфорой и бальзамом. Сургуч не был ни гербовым, ни церковным. Темно-лиловый, с тиснённым созвездием и двумя буквами внизу:
O. G.
– Созвездие Ориона, – заметил Ноэль. – Инициалы…
Он не договорил. Я смотрела на печать, не прикасаясь. Увидеть его на балу, затем в церкви. Уже этого было достаточно, чтобы заподозрить нелепое совпадение. Но письмо спустя два часа – это уже не знак внимания. Это одержимость.
– Любопытно, – сказала я, медленно разжимая пальцы. – Он не тратит времени на приличия.
Я медленно сняла перчатки.
– Возьмите, – обратилась к Ноэлю и протянула их.
Он молча принял. Я сломала сургуч. Бумага хрустнула под пальцами. Чернила были тёмные, но не совсем чёрные. С глубоким, почти кровяным отливом. Цвет засохшей крови на подоле.
– Очаровательно, – сказала я. – У него дурной вкус. Похоже на кровь.
Ноэль не ответил. По крайней мере, один из нас умел держать язык за зубами.