Юлия Бишофф – Осколки пламени: Рождение бури (страница 2)

Отшельник положил девушку на деревянный стол и осторожно стал осматривать её тело. На спине обнаружилось свежее загноившееся клеймо. Его лицо помрачнело: кто мог так поступить? Это было варварством. Вся её спина была покрыта шрамами от кнута или палки, некоторые шрамы были совсем свежими. Вся её хрупкость и молодость только подчёркивали чудовищность того, что с ней сделали.

Он аккуратно снял грязную одежду и омыл её кожу, и обнаружил странную отметину на руке, почему-то она показалась ему знакомой, затем обработал раны и надел на неё свою льняную рубашку. Ткань была мягкой и тёплой, но даже она не могла скрыть следы боли и страданий. Кошка Луна всё это время сидела у головы девушки, не отводя глаз от её лица. В её взгляде читалась тревога и что-то почти человеческое.

Как только Тармин закончил с девушкой, он вышел на улицу, нужно было заняться её конём. Тот всё так же стоял у крыльца, будто и не двигался с места.

— Ты очень верный парень, — тихо сказал Тармин, подходя ближе.

Конь заржал в ответ, словно соглашаясь, но, когда Тармин взял его за уздцы, тот недовольно переступал с ноги на ногу, выражая протест.

— Тише, тише, дружок… — Тармин встал с ним на одном уровне и начал ласково гладить его по шее. — Я тебя с ней не разлучаю. Ей нужно немного отдохнуть. А ты пока поешь и наберёшься сил, — он говорил спокойным и уверенным голосом, как умеют только те, кто по-настоящему знает животных.

Когда конь постепенно перестал нервничать и топтаться, Тармин взял его крепче под уздцы и повёл к хлеву, что стоял поодаль от дома, за небольшим палисадом. Хотя конь и послушно шёл за ним, он время от времени тревожно поворачивал голову в сторону крыльца и входа в дом, понимая, что где-то там осталась его хозяйка.

Хлев был крепкий, старый, но в то же время ухоженный – деревянный, с крепкой крышей, стены из толстого брёвна и низкий потолок, чтобы зимой сохранялось тепло, а также широкая дверь, в которую спокойно проходила лошадь. Внутри пахло сеном, лошадью, хотя он был пуст и немного прелой землёй – этот запах, знакомый коню с детства, всегда успокаивал. Вдоль одной стены было стойло, застеленное свежей соломой, в углу стояло деревянное корыто с водой, а рядом – ясли, в которые Тармин аккуратно насыпал горсть овса из мешка в углу. Несмотря на скромность, в этом месте чувствовался порядок и забота.

— На вот, дружок. Ты это заслужил, — тихо проговорил он, поглаживая животное по холке.

Конь с благодарным фырканьем потянулся к овсу, и Тармин, пока тот ел, сноровисто снял с него снаряжение: седло, подпругу, уздечку и попону. Всё это он отнёс в угол, аккуратно развесил на гвоздях, чтобы просохло. Затем вернулся, подхватил вилами охапку свежей, сухой соломы и ровным слоем расстелил её на полу стойла. Шорох соломы и тепло внутри сделали место почти уютным.

— Вот тебе постель, отдыхай. Вечером приведу тебе соседа — он сейчас в загоне. Спокойный, не обидит, — проговорил он, почти как человеку, и конь, будто понимая, мягко тронул его плечо носом.

Тармин ещё раз проверил корм, воду, пригладил солому и, убедившись, что всё в порядке, закрыл дверь хлева, оставив маленькое окно открытым для воздуха. Конь начал неспешно жевать овёс, но всё ещё иногда бросал тревожный взгляд в сторону дома.

Ночью лекарь проснулся от дикого крика. Девушка металась на столе, крича, чтобы её не трогали, словно отбиваясь от невидимого врага. Её лицо было искажено болью и отчаянием. На её лбу выступили капли пота, а дыхание было прерывистым. Тармин подошёл, потрогал её лоб и понял, что жар поднялся ещё выше. Инфекция распространялась. Кошка Луна, словно почувствовав надвигающуюся беду, взобралась на стол и улеглась у её головы, следя за каждой её судорогой. Её глаза горели янтарным светом, как у её предков — шорохов. Она словно вытягивала дурные сны из девушки, уводя их в глубины ночи.

— Луна, присмотри за ней, — коротко сказал Тармин и выскочил на улицу в одних штанах, к колодцу, чтобы принести ледяной воды. Воздух ночи был холодным и колючим, звёзды, казалось, наблюдали за его действиями.

Вернувшись с двумя вёдрами, он начал протирать её кожу холодной водой, добавив в неё немного какой-то жидкости из пузырька. Это помогло сбить жар. Она постепенно успокоилась, её кожа, освещённая огнём камина, казалась белой как снег. Её дыхание стало ровным, но лицо оставалось мрачным, словно в её снах продолжали разворачиваться страшные события.

Луна, спустившись со стола, подошла к Тармину и легонько коснулась его руки своей головой. Её янтарные глаза встретились с его зелёно-болотными, и в этом взгляде было что-то большее, чем просто кошачья привязанность. Тармин знал: если Луна беспокоится, значит, впереди беда.

— Ты что-то знаешь, да? — спросил он, внимательно всматриваясь в неё.

Луна повернула голову к двери, а затем резко фыркнула, словно что-то увидела в темноте. Её шерсть поднялась вдоль хребта, затем запрыгнув обратно на стол, улеглась у головы девушки и её глаза засветились, как у её предков.

— Понял тебя. — Тармин задумчиво скрестил руки на груди. — Что бы ни произошло, я не позволю этому случиться.

Луна закрыла глаза, но её уши оставались настороженно прижатыми к голове. Тишина комнаты стала ещё напряжённее, словно сама ночь предчувствовала грядущую бурю. Ночь была тихой, лишь потрескивание огня в камине нарушало покой. Тармин взглянул на девушку, лежащую на столе. Её лицо, осунувшееся от пережитых страданий, вдруг дернулось во сне. Она что-то прошептала, но слова были едва различимы. Он наклонился ближе.

— Ты не получишь то, что хочешь...— сдавленный голос вырвался из её губ.

Её лицо превратилось в новую волну боли. В её сне происходило что-то ужасное. Он пытался понять смысл сказанного, но девушка внезапно забылась. Однако эти слова застряли в голове Тармина, напоминая о чем-то тёмном из его собственного прошлого. Он задумчиво смотрел на огонь в камине. Образ девушки пробуждал в нём воспоминания. Он видел огонь, сожжённые дома и плач женщин. Вспоминая то, что оставил за своей спиной. Война. Ещё в юности он вернулся с войны, но его дом сгорел дотла, а от его жены не осталось и следа. Никто не знал, что с ней случилось, сгорела она внутри или же пропала без следа, но он сделал для неё пустую могилу и навсегда покинул те места. Трагедия оставила след на его душе и превратила его волосы в седые, словно пепел тех руин.

Теперь его единственной семьёй были его кошка Луна и лес, который укрывал его от боли прошлого. Но прошлое не уходило. И девушка, лежавшая сейчас в его доме, была ещё одним напоминанием, что беда снова подбирается ближе.

Он снова видел чужую боль и знал, что не сможет отвернуться.

Глава 2

Сумерки окутали деревню плотной пеленой тумана, когда Маришка, дочь старосты, вернулась после нескольких недель отсутствия. Её появление всегда становилось событием, так как каждый стремился увидеть её первым, будто её присутствие возвращало привычный порядок вещей.

Она славилась красотой, и знала это слишком хорошо, и непреклонным характером: высокая, с роскошными черными волосами, заплетёнными в тугую косу, и карими глазами, в которых всегда тлело самодовольное сияние, привлекавшее внимание многих, она двигалась с грацией хозяйки, уверенной в себе на каждом шагу. Но её сердце принадлежало лекарю, который оставался равнодушным к её чувствам. Её платье из ярко-красной ткани подчеркивало тонкую талию и хрупкие плечи, и женщины, стоя в дверных проёмах, невольно поправляли пряди волос, будто хотели хоть чуть-чуть походить на неё. Её уважали. Её слушались. Её принимали такой, какая она есть — избалованной, капризной, но при этом недосягаемой, будто она была местной благородной дамой, а не просто дочерью старосты.

Она умела удерживать внимание, умела улыбаться так, что люди искренне верили в её доброжелательность, хотя за улыбкой скрывались расчёт и холодный блеск.

Староста Мирон, её отец, стоял у крыльца их дома. Высокий, с грубыми чертами лица и взглядом, источающим холодное высокомерие, он обожал свою единственную дочь. Любое её желание для него было законом, и он гордился тем, что деревня видит в Маришке отражение его статуса и власти.

— Дочка, наконец-то! — Мирон широко раскрыл руки, чтобы обнять её.

Маришка позволила себя обнять, но мысли её уже были заняты другим. Она уже слышала о загадочной девушке, которую Тармин принёс к себе в дом. И где-то под идеально гладкой поверхностью её уверенности вспыхнула ревность — не сокрытая, не мучительная, а мгновенная и обжигающая, как у того, кто привык владеть всем, что ему нравится.

— Отец, кто эта девушка? — её голос был тихим, но холодным, как сталь, скрытая под шёлком. — Я слышала, что она появилась внезапно, и никто не знает, откуда она. — бросила на заходя в дом.

Мирон нахмурился:

— Никто толком не знает. Говорят, она была странная. Люди уже шепчутся. Может быть, она изгнанница… или что похуже.

Глаза Маришки сузились.

— Этого нельзя оставить так. Она может быть опасной. Дай мне время разобраться.

Мирон гордо кивнул:

— Делай, что нужно, дочка. Мы не позволим чужакам нарушить наш покой.

Солнце медленно поднималось над деревней, когда Маришка, движимая скорее ревностью, чем любопытством, направилась к дому Тармина. Подняв руку, чтобы постучать, Маришка замерла, когда дверь внезапно распахнулась.