Юлия Бекичева – Автобиография. Вместе с Нуреевым (страница 31)
Мир тотчас же был восстановлен, и в дальнейшем нас с ним связывала прочная, задушевная, искренняя дружба. Война закончилась.
После короткого ужина с икрой «зверь» попросил у меня ручку: ему вздумалось немедленно заключить со мной подробный договор, который приковал бы меня к нему и к парижской Опера, где он руководил балетом; и тут – о, чудо! – я увидел как этот танцор, плохо владеющий французским и ненамного лучше – английским, а, следовательно, не умевший грамотно писать ни на том, ни на другом, преобразился в настоящего клерка – отличного знатока деловой документации. Он увлеченно строчил, приговаривая: «Значит, так: first year – “Coppelia”, second year…»[122], и ничто его не смущало – ни орфографические ошибки, ни порядок слов, ни названия; если он не находил их в своем дремучем словаре, то писал по-русски или просто выдумывал новые, – зверь всегда настигал добычу.
Дописав этот контракт, он сунул его в карман: договор был заключен.
В отношениях с «чудовищем» не было места притворству: дружеские чувства проявлялись редко, но искренне; политика «железной руки», к которой он так любил прибегать, чтобы доказать свое превосходство как физическое, так и интеллектуальное, приводила людей в полную растерянность, буквально стирала в порошок. А живой ум и молниеносная словесная реакция окончательно добивали униженного противника.
В обращении со мной все было иначе: неразрывная дружеская связь, а также свойственная нам обоим осторожность не позволяли ему распускаться. Как правило, он вел себя вполне мирно, скорее, уж это я иногда позволял себе разные выходки и, наскучив очередным «затишьем», без всякого повода провоцировал его. Не скажу, что всегда выходил из этих стычек невредимым, и в этих случаях меня одолевала ностальгия по спокойным, идиллическим временам, в обстановке смеха и согласия.
Глава седьмая
Ли Галли
Я не понимал, зачем Рудольфу, с его беспокойным, энергичным характером, жить в таком уединении на крошечном островке, каким бы экзотическим или роскошным тот ни был. Однажды, когда он стал рассказывать мне о своем новом приобретении, я спросил: почему бы вместо этого не отреставрировать какой-нибудь неаполитанский палаццо и поглядывать с балкона, как внизу гуляют добрые люди, а также всякий мелкий сброд, – этим последним он мог бы спускать на веревочке корзинку с приглашением посетить дворец, указанием входного кода и паролем, чтобы добраться до хозяина.
В любом случае такая жизнь была бы куда прекраснее и занятнее, чем на пустынном острове, где очень мало шансов встретить своего Пятницу. «I have thought of it but I prefer to let them come to me still if they have to swim the channel»[123], – отвечал он со смехом. В своих многочисленных домах господин Нуреев проявлял явную склонность к монументальной, вычурной старинной обстановке, свидетельствующей о его вкусах средневекового сеньора; по стенам были развешаны в дорогих рамах изображения мужчин атлетического сложения в костюме Адама, беззастенчиво демонстрирующих свои мужские достоинства, часто весьма выдающиеся.
Рок-Оливье Мэстр, высокопоставленный сотрудник министерства культуры, ратующий за дружбу между странами, рассказывает мне о предстоящей поездке в Россию, куда он будет сопровождать Нуреева, – тот решил встретиться с матерью, он не видел ее больше тридцати лет. Эта встреча имеет огромное значение; наконец-то он, выбравший себе судьбу гражданина мира, сможет вновь посетить свою страну. Он страшно волнуется при мысли о встрече с родными, с Кировским театром, где прошла его юность. Самолет готовится к взлету; все знают, что Рудольф панически боится летать – услышав шум моторов, он съеживается, закрывает глаза и затыкает уши; моторы рокочут все громче, самолет отрывается от земли, и в этот момент Рудольф вдруг поднимает голову и говорит Року-Оливье Мэстру: «You don’t know how much we had fun Roland and I»[124]. После чего быстро принимает прежнюю позу, считая ее самой безопасной.
«Last mounth in New York I made love withsomeone. I have put the plastic, ebeything was under control and suddenly I realized that I had lost the condom, catastrophе! J’ai téléphoné à mon docteur à Paris and when I was back home we did the test… Nothing»[125]. Рассказывая мне эту историю, Рудольф, конечно, не признавался в том, что болен СПИДом уже пять или шесть лет. С ним вечно так – сплошные выкрутасы, когда дело не касалось театров, где он проводил большую часть жизни. А все, кроме сцены – вот такие сюрпризы.
Знаменитый русско-американский хореограф «мистер Б.»[126] всегда был для Рудольфа самым нужным, жизненно необходимым наставником. Он прожужжал мне все уши дифирамбами в его адрес, и это продолжалось до тех пор, пока предмет его восторгов не воссоединился с Терпсихорой – в раю. Лишь тогда Рудольф, в порыве чувств, схватил меня за руки и, глядя в глаза, сказал с улыбкой и шутливой прямотой: «Now you are the best»[127]. Не знаю, можно ли было положиться на его вкус, но, в любом случае, я порадовался, что занял первое место в его сердце.
Я рассказываю Нурееву: берешь стул, приставляешь его к другому стулу, садишься посередине и оказываешься сразу на двух стульях. Директор балетной труппы Гранд-опера воображает, будто он занял надежную позицию… до тех пор пока кто-нибудь не раздвинет эти два стула, и он внезапно шлепнется на пол. Именно такая вполне предсказуемая история и произошла с Рудольфом, когда он бросил на произвол судьбы балет Гранд-опера, а сам отправился в Соединенные Штаты на гастроли со знаменитым мюзиклом «The King and I»[128], где выступал в роли, когда-то исполненной Юлом Бриннером[129].
Путешествия по всему миру – несколько раз в году, плюс ежедневные репетиции и спектакли, плюс бизнес, который он взял на себя после смерти Горлинского, своего верного импресарио, помогавшего ему с самого начала международной карьеры, плюс бурная светская жизнь и общение с элитой общества, а, главное, ужасная болезнь, с которой приходилось непрерывно бороться самыми сильными и все более мучительными средствами. Тем не менее он как-то ухитрялся жить со всем этим, выбираться из кризисов с помощью дисциплины – только благодаря ей, он и мог сражаться с со своими немощами; танец был единственным его оружием, и он танцевал, танцевал, как одержимый. Однажды, закончив класс позже остальных – юношей и девушек гораздо моложе его, которые расселись на полу, – он проделал серию «купе гранд жете» по кругу, как всегда, безупречно, отдышался, подошел ко мне и сказал, пристально глядя в глаза, словно хотел убедить в своей искренности: «You see, I do it exactly like thirty years ago when we met»[130].
Рудольф, сколько длинных путешествий ты проделал до Панамы, чтобы навестить свою дорогую подругу Марго, которая пыталась скрыть там свои проблемы со здоровьем! Ты всегда находил в своем сверхплотном расписании пробел, позволявший долететь до нее ради коротких, но волнующих встреч, которые – чем дальше, тем беспощаднее указывали на неминуемый конец. Сегодня, когда ее уже нет, я жалею, что упустил возможность повидаться напоследок с этой великой женщиной, сохранившей, несмотря на седые волосы, прежнюю красоту. Ведь и я мог бы сесть в один из тех самолетов, которые не люблю так же, как ты, и вернуться из Панамы с последним, теплым воспоминанием о Марго, навсегда сохранив его в своей душе, в своем сердце.
Какие чувства испытывает человек, когда врач, взявший у него кровь на анализ, после осторожных предисловий спокойно и невозмутимо объявляет: анализ показал, что вы больны СПИДом?[131] Анализ крови, который был сделан просто так – чтобы решить кое-какие проблемы со здоровьем, на первый взгляд такие невинные!
Нет, это невозможно, тут какая-то ошибка, я ведь каждый вечер на сцене, я танцую, у меня железное здоровье, я полон сил, я искрюсь весельем, я боготворю балет, я каждодневно общаюсь с тысячами людей и заражаю их своим жизнелюбием. Скажите же мне, доктор, скажите, что я не умру так скоро!..
Рудольф в Париже, у себя дома; в его грудь, в районе сердца, вделана металлическая пластинка размером с пятифранковую монету. В центре этой «заслонки» нечто вроде пробки, которую отвинчивают каждые два-три дня, чтобы впрыснуть внутрь с помощью шприца состав, гасящий сердцебиение и парализующий ритм его жизни. Как у него хватало мужества выстоять в таких испытаниях и продолжать каждый вечер играть роль великого, но утомленного танцовщика – потому что ему уже отказывали дряблые, ослабевшие мускулы, – выстоять, зная, что каждый день он все больше превращается в робота?!
Этот механизм нужно тут разобрать, смазать, расправить, почистить, проветрить, там – распороть, чтобы сшить заново, а когда он окончательно выходит из строя, врачи шепотом заговаривают о морфии.
И, наконец, какое облегчение – неужто смерть уже близка?
После печального ужина Рудольф, прощаясь с нами на пороге монументальной двери своего особняка на набережной Вольтера, крепко обнял Зизи и меня и простодушно, чисто по-русски, поцеловал в губы. В этот миг – грустный миг, потому что мы догадывались, что его дружеское объятие было, возможно, последним, – я все же невольно подумал: «А как передается СПИД?». Через сперму, кровь, шприцы, инструменты дантиста, ножницы парикмахера, но что если… через слюну?» Впрочем, какая разница: главное, это были поцелуи любящего друга, святые поцелуи, прощальные, в тот момент, когда все мы равны перед судьбой.